1:10

В первый раз всегда больно, сложно и весело. Они спотыкаются друг о друга, не находят себя в пространстве. Потеют, сцепляясь, вздыхают не там, где нужно, и сбиваются с ритма отвратительно нещадно. Они стонут после, валятся бессильно и даже не понимают, что только что произошло, в голове ничего не укладывается, не откладывается, но отдышавшись начинают ржать друг над другом, и кто-то сразу бросается к камере, посмотреть, как всё получилось. Обычно это Чонгук, его лицо всегда серьезное, а руки почти подрагивают от осознания, что он мог сделать что-то не так, где-то ошибиться, а Тэхён только и может, что просто валяться рядом с Хосоком, мокрым, вспотевшим и всё равно пахнущим вкусно, и наблюдать, как Чонгук со своими огромными детскими глазами изучает каждый кадр, раскладывает самого себя по второму кругу. Когда они начинают учить хореографию, это всегда какой-то пиздец. Юнги ругается через каждое движение и мечется словно белка в колесе, Намджун влетает и сбивает с ног, Сокджин как будто вообще не тут, Чимин выкладывается в первый раз так сильно, что уже не хватает на второй круг и третий. У Чонгука всё получается идеально, он занимается один много, про Хосока говорить и нечего, а Тэхён… Тэхён думал, что он знает BST достаточно хорошо, не облажался ни разу, пока на минуте десять не споткнулся и не опустил взгляд на то, что происходит на полу прямо перед ним. Он не успел осознать это, не успел понять, что именно сбило его с ног, но лежа рядом с Хосоком, заливаясь краской, понимает — то было не «что», а «кто». — Ну что там, Чонгук-а? — спрашивает Хосок, поднимаясь с пола и не обращая внимания на Тэхёна, пустым взглядом рассматривающего его задницу. Которая в минуту десять не была прижата к полу, а движением таза приподнималась, и, если акцентировать внимание только на Хосоке, остается стойкое ощущение, что он только что выебал тебя в глаза. Тэхён сглатывает и настоятельно рекомендует себе смотреть куда угодно, но только не вниз. — Да хрень, Тэхёни-хён сбился, — Чонгук бубнит, поднося камеру ближе к носу и вздрагивая, когда Хосок грубо вырывает её из рук, чтобы посмотреть самому. — Ещё раз? — Конечно. До упаду. — Может, без меня? — ноет Юнги и смеется судорожно-нервно. — Тэхён, ещё раз улетишь в космос, и я отправлю тебя всего туда пинком под жопу! — Джин ругается иронично высоким голосом. Тэхён смеется тоже, пряча собственный нервный смех за воем Сокджина. Ну конечно, кто вообще будет рассматривать члены своих бизнес-партнеров? Это была какая-то тупая случайность. Во второй раз не становится проще, по крайней мере для Тэхёна. — Чонгук покинул этот тонущий корабль, — невесело замечает Юнги, когда двери зала закрываются. Тэхён на эти репетиции всегда приходит последним. Хосок смеется над шуткой: он единственный, кто знает наверняка, когда пессимизм Юнги стоит воспринимать всерьез, а когда нет. Если кто-то и относится с особой нелюбовью к изучению хореографии, то это именно Юнги, когда-то наивно полагающий, что из них всех не будут делать айдолов: парень хотел читать рэп, а оказался на полу с разведенными ногами и вскинутыми бёдрами. Наверное, если бы такая поза не нравилась Тэхёну, он бы понял его боль чуть лучше. Убеждая себя не смотреть, он смотрит снова. Взгляд падает на пах Хосока, на его лицо, на приоткрытые губы и загнанное дыхание, и Хосок нравится Тэхёну давно, но он же не должен нравиться ему так? Так сильно; таким уставшим, таким вспотевшим, в растянутой майке и нулевым мэйкапом, с растрепанными волосами, со злым лицом, когда кто-то косячит снова. И этот кто-то — Тэхён. Прогоняя танец в десятый раз, он ругается и топает ногой, залипая на том же самом моменте. Ему нужно сделать то же самое, что остальные, только на ногах, толкнуться бедрами вперед, а он, будто маленький мальчик в зоопарке, рассматривает, как это сделает Хосок; как член подлетит вместе с тканью и прорисуется между складками одежды. Тэхён же видел его мокрым в ванной! Так почему он не может успокоиться сейчас?! Выходя через десять часов из зала, Тэхён чувствует себя ещё более злобным, чем Хосок. И он обижается на Хосока за то, что тот не может просто лежать спокойно. В третий раз это почти невыносимо. Он не может перестать смотреть, и чем больше убеждает себя драматично закрыть глаза или отвлечься на собственное отражение, тем очевиднее разглядывает Хосока. Чимин и Чонгук репетируют отдельно, они бросили идиотов, неспособных запомнить всё за первые два дня. Тратят время, тратят нервы Хосока, и тот, понимая, что ор не помогает, решается на новую тактику, которая ломает Тэхёну психику. Хосок обнимает его за плечи, треплет по голове, разговаривает с ним на левые темы в перерыве, подносит бутылку спрайта и так ласково спрашивает, почему Тэхён не справляется, что ему хочется заорать. Да из-за тебя, из-за тебя же! Ну полежи ты спокойно, не делай ничего, или надень штаны какие-нибудь попрочнее! Почему тебя в расстановке поставили прямо перед моими глазами? Как будто я не вынужден смотреть на тебя каждый день в общежитии? Да за что же, блять? Что за напасть? Неспособный выдавить ни слова правды, Тэхён просто играючи бьет Хосока в плечо, а в ответ получает подзатыльник. — Соберись и сделай это уже. А Тэхён бы сделал. Только не то «это», о котором говорит ему Хосок. В четвертый раз их всё меньше, зал пустеет, а дышать становится ещё труднее. — Тэхён-и, у тебя всё в порядке? Ты никогда так долго не мучился с хореографией. У тебя же всё получается. Почему ты сбиваешься? — Не знаю, хён, — он врет, а после репетиции засиживается в туалете, говоря всем, что у него что-то крутит живот. Ага, низ живота. И яйца тоже немного крутит. В пятый раз они остаются вдвоём, и Тэхён не может думать ни о чём, кроме проклятой минуты десять, что придется пережить наедине. Хосок вскидывает таз, его бёдра над полом, он толкается в воздух, и его лицо в этот момент — лучше секса, горячее каждой девчонки из Red Velvet; делает мелкий вдох, губы расходятся и плывут перед глазами Тэхёна. Хосок играет с камерой великолепно, даже той, что снимает каждую их репетицию, но сейчас перед ними нет зрителей: перед Хосоком только Тэхён, напряженный и сосредоточенный, пропускающий своё движение, роняющий свою ноту, продолжающий жить только на фонограмме. Сердце Тэхёна остановилось, замерло, — Хосок играет с ним, он разводит ноги шире, когда видит, что на него смотрят. Он двигается резче, жестче, и единственное, о чём думает Тэхён, когда видит это — каково это — каково быть ртом над этим пахом; каково это, когда бедра двигаются ритмично, когда в темпе музыки Хосок загоняет член в глотку. Как он держит за волосы и как он стонет, как он знает, что это — неправильно, как не может остановиться. Тэхён облизывает губы. Его сердце делает глухой удар, кровь накаляется в висках. В животе всё скручивается в узел. Минута десять: Тэхён падает на колени. — Ох, Тэ, ты?… — Хосок резко поднимается на локтях, чтобы спросить, всё ли в порядке — беспокойство в его глазах, но не успевает. Тэхён на коленях перед ним, одним плавным движением проскальзывает ближе, кладет ладони на его колени и разводит их так, чтобы поместиться между ними. Тэхён терпел это почти шесть помноженных на сотни прогонов минут своей жизни: у него нет сил ждать, нет сил переживать еще одну, перед его глазами темно и он не хочет быть на светлой стороне. — Тэхён?… — голос Хосока на грани удивления и испуга, ломко скачет по тонкой линии, норовит упасть в нервный смех: он думает, что это очередная шутка Тэхёна. Он думал бы так, если бы не видел, как туманно в глазах младшего. Он бы думал что угодно, если бы Тэхён не опустился резко лицом к паху. Открыв рот широко, свои мягкие, пухлые губы, показав язык, провел им по ровному шву между штанинами — Хосок без контакта чувствует жар чужого рта, дышащего прямо ему в яйца, откровенно лижущего через одежду, и это не может быть шуткой. Глаза Хосока распахиваются, он смотрит на Тэхёна ошарашено, не двигается: он ожидал чего угодно, но не этого. Картинки проскакивают перед глазами, все воспоминания о репетициях, везде он проецирует Тэхёна, то и дело опускающего на него взгляд. Но Хосок думал, что он ищет синхрона, он просто забывает, что нужно делать на этот моменте — это же Тэхён, его маленький и глупый Тэхён, который пропадает в Марианских впадинах своего сознания чаще, чем Юнги в студии. У Хосока плохо с внезапным, и вместо того, чтобы заорать, когда Тэхён срывает с него штаны, он мямлит что-то бессвязное, охуевше продолжая петь про себя стоящую колом в глотке blood sweat and tears, от которой колом хочется стоять члену — реакция на танцы и нагрузку у всех своя. Рот Тэхёна накрывает головку члена, не касается её губами. Он проводит языком по кругу, облизывает её и внутреннюю сторону собственных губ: Хосок жмурится, валится на пол и ударяется затылком звучно, — Тэхён слышит, но не отвлекается. Хосок отвлекается на искры перед глазами и резко выдыхает. Он не может смотреть, не может думать о том, что гибкий язык Тэхёна пробует на вкус проступающую смазку, облизывает медленно и размеренно, умело, словно практиковался долго и со вкусом, со знанием дела. Хосок закрывает глаза ладонью, но не может закрыть рта: дышит в голос, дышит глубоко и горячо, ему жарко, ему жарко от стыда и от того, как ему хорошо. Он никогда не думал о Тэхёне между своих ног, но часто дрочил, представляя кого-нибудь и никогда кого-то конкретного; он никогда не думал, что танцы заведут его сюда. Не в зал, но в горло Тэхёна. Хосоку хочется поднять бедра, вскинуть их, толкнуться — инстинктивное, животное. Он одергивает себя жестким усилием воли, тонко всхлипывает, когда пальцы Тэхёна ложатся на мошонку и невесомо сжимают её. Тэхён казался ему таким неаккуратным: лохматым, растрепанным, словно щенок, когда бегал по общаге; разбрасывающим вещи и пакеты из-под еды, заваливающимся на не свою кровать и оставляющим за собой кучу крошек, включенный ноутбук с загружающейся серией японских мультиков. Он выходил мокрый из душа, оставлял за собой мокрые следы. Он спотыкался обо всё вокруг, пока не выходил на сцену. Он тощий и нелепый, он неосторожный, он — Ким Тэхён, для Хосока навсегда сохранивший образ 2014 года. И его прикосновения сейчас — легче воздуха, обволакивают водой, он дышит в одном ритме, будто пытается заставить кончить только своими выдохами. Он бы смог: Хосок представляет Тэхёна под собой, стонущего, дышащего в ухо и прижимающегося носом к шее, вдыхающего его запах, как он делал это обычно. Все эти невинные вещи превращаются для Хосока в личный сорт ада, только для него, только в его голове, эксклюзивно. Тэхён не мог практиковаться ни на ком и ни на чём, кроме мороженного: они живут в одной комнате, Хосок наблюдал за ним большую часть его жизни, и в голове тут же проскальзывает то самое, голубое, здоровое, на которое Тэхён насадился без труда, облизал его так, словно это ничего не стоило. Тогда Хосок думал только о том, что оно, наверное, вкусное — «дай попробовать». Сейчас он закусывает губу, когда эти же самые губы обхватывают его член. Наконец-то плотно сдавливают, а разгоряченный язык ложится сверху, находит линию уздечки; Тэхён медленно опускается, соскальзывает губами вниз. Хосок перестает дышать, воздух встал иглами в его лёгких, ему хочется плакать, и он не знает, от чего. Он не хочет так поступать с Тэхёном, не хочет потом смотреть в его глаза и знать, что эти глаза видели. Он хочет больше всего на свете опустить руку на затылок и без извинений надавить, толкнуться с силой и ещё раз, трахнуть Тэхёна в его глубокий, жадный рот, берущий без разрешения, без извинений. Тэхён перекладывает ладонь на основание члена, сжимает его, придерживает и мелко, издевательски лениво дрочит, в такт двигая головой, но не опускаясь ниже, а направляя языком за щёку. Хосок чувствует её мягкую, податливую стенку. Как она натягивается и отходит в сторону; Хосок чувствует каждую мелкую ямочку на ней, каждую неровность слизистой, но до того, как запомнит их, выучит наизусть, Тэхён отводит голову и направляет член вверх, головка проезжается по жесткому нёбу. Тэхён вертит им как хочет, как может, мажет по собственным губам, — Хосок сдавленно воет, представляя себе это, но всё ещё не в состоянии оторвать ладонь от глаз. Если он увидит, не сможет сдержать себя, держать себя в руках. Только о каком самоконтроле может идти речь, когда он потерял его в ту же секунду, стоило Тэхёну упасть на колени? О каком самоконтроле можно говорить, если член Хосока вздрагивает в руке Тэхёна и легко ударяет его по верхней губе? Это пропаще, потерянно, Хосок пропал окончательно. Он ненавидит себя и обожает Тэхёна; ненавидит себя за то, что его член стоит, за то, что он не оттолкнул Тэхёна сразу, за то, что остался наедине и за то, что бегает от него перед камерами, и только теперь понимает, почему. Только теперь понимает, почему Тэхён не может собраться на чертовой минуте десять, что происходило в его голове каждый раз, когда Хосок брал не его, а воздух перед его глазами. Хосок красный от стыда, в его горле сухо от нервов и от стонов сдерживаемых, сдавленных и слабых, молящих прекратить эту пытку губами, молящих никогда больше не прикасаться к нему и вместе с тем — прикасаться как можно чаще. Он мог только мечтать, чтобы ему отсасывали в зале для танцев, а теперь он мечтает о том, чтобы дверь оказалась плотно закрытой, чтобы никто не зашел. Что будет, если их увидит менеджер? О Господи!… И с какого перепугу это вообще заводит Хосока ещё сильнее? Он прогибается в пояснице и поддается тазом вверх, членом в глотку, и слышит, как давится Тэхён, как хлюпает слюна, чувствует кожей, как та стекает на него, и Хосок не хочет смотреть, клянется себе не смотреть на Тэхёна, но представляет его подбородок перепачканным, ресницы дрожащими, с щеками красными от того, как старательно он берёт горлом, как не возражает слабым толчкам в него и поддается навстречу. Хосок, кончая со сбитым вздохом, проклинает матом вслух минуту десять и то, что взялся учить каждого по отдельности. Солнышко Хосок, ответственный, чтобы все танцевали как Боги — поднять команду с танцевального дна в одну из лучших. Тэхён, пусть и ошибался часто, никогда не ошибался так много в одном и том же месте, и Хосок должен был понять, должен был. Но он слизывает собственную сперму с губ Тэхёна, целует его, не сдвигая ноги и не представляя, как реагировать на ощущение давления сверху, как вести себя дальше и что ему делать. Тэхён упирается лбом в его лоб, улыбается довольно, как нашкодившая и не попавшаяся на этом собака, а Хосок только и может смотреть на него ошарашенно, почему-то продолжая целовать. И он точно не разберется со всем этим один. Но руки Тэхёна, жадно обнимающие его, наверняка знают лучше, что нужно делать. *** Это так круто, что они записывают каждую репетицию. Если ты вдруг пропустил — можешь наверстать упущенное. Юнги, гордо обозвавший себя главным слоупоком, у которого для репетиции слишком болит спина, разваливается в своём кресле перед монитором и подключает камеру к компьютеру. Его репетиция пройдет сегодня с пластиковым стаканом рамёна, с ногами, закинутыми на стол, в полном комфорте и прохладе кондиционера. И пусть весь мир его ненавидит: Юнги пользуется тем, что он старше, и что даже Хосок, которого боятся за его злой взгляд, не сможет сказать ему ни слова. Юнги включает запись последней репетиции, разбора ошибок с Тэхёном, и, лениво втягивая острую лапшу, смотрит пустым взглядом на одни и те же косяки, о которые Тэхён бьется. Юнги не листает, для него это словно ютуб во время обеда, только ещё и можно поржать над тем, что наконец-то кто-то в этой команде больший лох, чем он сам. Но в глаза выстреливает минута десять, и Юнги, подавившись, выкашливает лапшу себе на колени.