Гнев

Он молился, молился, молился, ползал на коленях, целовал пол и грязные старые книжки, громко кричал, сжимал в ладонях крест, пока тот царапал кожу. Прозрачные капли пота стекали по вискам, по лбу, ползли до самых скул, чуть ли не капали на холодный пол под светом ярких витражей, что слепили глаза. В тот день он видел дьявола. Он всегда сидит на последней скамейке во время громких уничижительных проповедей. Раскинувшись так вальяжно, что сводило зубы, он скалится, сжирает и искушает. Акире противно, мерзко, гадко, но они встречаются взглядами слишком внезапно, от чего приходится кричать, грозиться Адом и Судным днем. Он знает: Бога невозможно найти в церкви, но шепчет молитвы, поднимает вверх глаза, чтобы пустота, мертвая тишина простила его. Дьявол наблюдает. Его имя Акечи Горо, и он безумно любит гулять по тем улицам, по которым ступает тот самый пастор, что ведет проповеди в неизвестной всем церквушке маленького города. Акира выходит из дома в восемь каждую среду, кормит монетками один и тот же автомат, выбрасывает одну и ту же газировку в одну и ту же мусорку. Иногда выпивает быстрее. Вечерами он засиживается в саду при церкви, смотрит на слегка прикрытые листвой дома, словно что-то выглядывая, и вечно — постоянно — теребит свой пасторский воротничок. Но Акечи его вовсе не преследует. Всего лишь наблюдает.

***

Конечно, эти люди лишь декорация. С пустотой в глазах и голове им хватает сил опускаться на узкие пошарпаные скамейки, чтобы в очередной раз сильный голос проповедника обрушился сверху, прямо с высокого потолка. Акира, Преподобный Акира, устало сжимает в руках библию, мечтая забыть о ней навсегда. И именно тогда с громким стуком и эхом, отлетевшим от стен, врывается он. Улыбается грязно, снимая пиджак, расслабляя галстук, чтобы вновь опуститься на заднем ряду и смотреть, ухмыляясь. Сжигать, пока люди не разойдутся — обязательно оставив пару монеток, — а затем подняться по небольшим ступенькам с громким стуком каблуков, кричащим «я здесь, я здесь, посмотри на меня». — Святой Отец, — шепчет дьявол. — Святой Отец… Он стоит слишком близко, слишком горячо дышит, слишком много грешит. Его лицо напротив, глаза горят настоящим адским огнем, а голос так томен, что дрожат коленки. — Мне нужно исповедаться. — Конечно, сын мой. — Просто Акечи. Акира, тяжело дыша, ведет дьявола за собой, лишь бы поскорее рассесться по разные стороны стенки, но тот врывается в кабинку пастора, чтобы окончательно сокрушить все святое, что осталось внутри Акиры: все то, что он так упорно собирал столько времени. Сердце сжимается, но пастор не двигается, сидя на маленькой табуретке, ожидая чего-то грандиозного. Скорее, мечтая об этом. Возвышаясь во тьме узкой кабинки, Акечи ухмыляется. — Ты так беззащитен, — говорит тихо, но гадко. — Ты ненавидишь. Проводишь каждый день в своем собственном гневе. — Гнев — это грех, — отзывается тот. Акира вновь хватает пальцами воротник, вглядываясь в пустоту. В голове все скачет, кружится, пока Акечи позволяет себе подойти ближе, едва слышно шаркая подошвой. — Тогда ты грешен, — наклоняясь, шепчет на ухо. — Нет… Акира сжимается под натиском воспоминаний, кричащих внутри. Он слышит вопли и видит кровь, слышит плач и протяжные стоны самой отчаянной боли. — Прошлое убийцы, настоящее проповедника, — поет Горо, кладя ладони на дрожащие плечи. — Откуда… — Я лишь наблюдатель, — Зарывается носом в волосы. — Наконец, я чувствую этот святой запах. Акечи мечтал об этом давно, поверженный красотой и несчастностью одинокого пастора, ведущего проповеди с оглушающим криком. Он очаровательно задумчив и прекрасен в своем притворстве. Горо видел как тот пытается донести угрозы расправы и страданий не прихожанам, а себе, только себе, чтобы уничтожить каждую грешную клеточку тела. Но они оба знают, что это невозможно. И Акечи мечтает его спасти. Акира молчит не в силах что-либо сказать, полностью поверженный и уничтоженный незнакомцем, что так нагло и искушающе наваливается сверху, готовый вот-вот залезть сразу на колени, чтобы личное пространство испарилось, будто не существовав вовсе. Акечи все же стирает эту стену, как пару минут назад проигнорировал разделяющую узорчатую решетку, забираясь на пастора и перехватывая его руку. — Ты знаешь, насколько красив в этой рубашке? — выдыхает Горо, проводя пальцем по подбородку. Акира вздрагивает и встречается с ореховыми глазами полными необъяснимой одержимостью, что пугало, но совсем не отталкивало. — Он давит на горло, — хрипит пастор. — Мне больно. Мольба. Акечи прижимается совсем близко, словно пытается защитить. Его руки гуляют по чужому телу, где-то сжимая ткань рубашки, где-то оттягивая, пока губы невесомо касаются щеки. Кажется, именно в этот момент Акира окончательно теряет все: страх, желание искупиться, чистую, скучную жизнь. Целуя Горо, он думает о грехах, что взяли его жизнь под контроль, но вовсе не чувствует вину и страх. Он устал настолько, что хочет очернить всю эту ветхую церквушку с отваливающимися черепицами, омрачить ее настолько, что Бога не останется вовсе. Напористые поцелуи в маленькой кабинке сводят с ума, после чего приходится перебраться прямо на алтарь, поддаться весу хитро улыбающегося дьявола, избавиться от удушающей рубашки и, наконец, выпустить весь гнев, смешанный с болью, в громком крике. Его подобрали на улице, рыдающего под сильным ливнем. Его учили заново жить, просить пожертвования и молиться, молиться, молиться, чтобы искупиться, но не менялось ничего. Он все еще грешен. Грешен настолько, что становится все равно.