Ведьма

Когда за спиной раздается звук выстрела, Тсуна даже не оборачивается, лишь чуть поводит плечами, закутываясь в черную безопасность фамильного плаща. Жизнь в Мафии — в «Семье» — за такие долгие почти пятнадцать лет, раз и навсегда отучила ее доверять или отвлекаться на главное, опуская, казалось бы, незначительные мелочи. Кровью и потом — в том числе и собственными — женщина расписывалась в каждом уроке жизни. Жестоком, суровом, за годы становящимся все более длинным и витиеватым росчерком. Поэтому не дрогнула, когда очередной урок суки-жизни настиг в самый ответственный момент. Когда ледяной холод мокрого, скользкого от пламени клинка разрезал тишину, а после — прямо под лопатку — жарко почти поцеловал раскаленный свинец. От своих же, проверенных, в подсознание вбитых Хранителей. Семьи. Будь она четырежды не ладна, что бы там в далеком детстве в это извращенное понятие ни вкладывал нелепо погибший Реборн. — Джудайме! — будто в насмешку грубый, полный тоски и пепельной хмари голос, заставляющий обернуться, посмотреть в голодные, полные решимости глаза. Шесть пар. Идентично одиноких, жадных до крови и смерти. Идеально вздернутая бровь, черный плащ мягким щитом скользнувший по хрупкому на первый взгляд телу. Ни единой лазейки, идеальная осанка и ни капли удивления. Ей прямо в безэмоциональное лицо направленная алая, звеняще-шипящая стрела, полная дикого негодования. Но огненная завеса вопреки их желанию обнимает уставшую хозяйку. От всего этого фарса уставшую. Грохот уверенных шагов, и голодная до ее крови стая разрастается, плещет нетерпением и злобой, привычкой ко вседозволенности и власти. Ярость и безумие. Занзас и его псы. Тсуна почти смеется, когда видит их удивленные глаза, и продолжает молчать. Не произносит ни слова, даже когда огромный шар алого, пожирающе-безразличного, бесконтрольного, как и сам опальный босс, пламени несется к ней, сталкивается с ее одинокой, хрупкой фигуркой… и стекает по черному, влажно поблескивающему одеянию. А потом делает шаг вперед, к ним, заставляя почти отшатнуться, и выбрасывает из груди, словно выплевывает, как издевку, собственное пламя. Раскатывает надсадно гудящий пламенный янтарь по Легендарному наследию предка, вскидывает руки к Небу — темному, грозовому. Кружится, позволяя силе грохотать немым обещанием возмездия, почти танцует, позволяя рассмотреть себя, принять, запомнить… Увидеть в последний предсмертный час. — Ведьма… — почти по-кошачьи шипит Занзас, застывшим взглядом смотря на объятую пламенем фигуру. Словно летящую, стелющуюся над землей, но не двигающуюся с места. Тсуна тихо беспечно смеется. Свою боль она только что отпустила, сожгла пламенем — сильной, давно уже ставшей сталью — Воли. В ней нет удивления или горечи потери. Хрупкая женщина в черно-рыжем, пышущем Гармонией одеянии готова сделать еще шаг вперед, в то голодно-обжигающее, лопнувшее секунду назад прошлое. К ним, мужчинам, что теперь уже ничего не значат. «Дечимо…» — голос Джотто из полустертых годами воспоминаний гремит в ушах карающим набатом. — «Заставь этого ребенка бояться». Тсуна не сдерживаясь снова смеется, не спешно надвигаясь огненной Птицей на самый цвет мировой мафии, на собственного любовно — как учили — взращенного Ребенка. Но теперь разочарованная Мать идет Карать, жестоко наказывать за глупую попытку Непослушания.