Сахар.

У кого-то поломанный позвоночник, хрустяще выскальзывает из-под загривка; у кого-то перебитые фаланги пальцев корчатся алым; А кто-то не помнит дальше своего имени; кто-то пьёт беспробудно, не в силах напиться. И кость от запястья растрескивается горечью. Нахера оно, собственно нужно-то. Левой рукой всё равно никогда и не пользуешься. И совсем нету дела до имени, что свезли в крематорий с перебитой конечностью. К чёрту судьбу, она боле не властна. И предательски горестно в этой радости. Никого не ждешь, никого не ищешь. Н и к о г о. А жизнь – круговерть, где нет времени, чтоб печалиться, чтоб останавливаться посреди беснующихся. Никто не будет тебя дожидаться. Ты далеко позади со своей инвалидностью и таков уж удел. Смирись и ещё раз почувствуй холод хирургической пилы несуществующей костью. Проведи ладонью по воздуху, где боле не встретится теплого тела. И попробуй сварить кофе только правой рукой. Горький-горький. Ты не сыпешь сахара, чтоб не питать иллюзий. Жизнь без комфорта, собственно, тот же кофе без сахара. Такова реальность на вкус, напейся ею сполна. И так и живешь, попивая горечь. Учишься смаковать её, оттенять в ней крупицы заржавелого сахара, наслаждаться ими, принимая за праздник. А люди глядят украдкой на пустоту в рукаве: «Мне вас, право, так жаль....» «Это, наверное, сложно...» «Как же вам тяжело...» «Жить без имени» И хочется смеяться припадочно, захлебываться в своей истерии. Но на губах зацветает улыбка: «Тяжело только варить кофе. Он получается горьким» Год за годом он всё гуще. Липкой массой лежит в желудке, разъедая все представления. И чего ты, собственно хочешь, выводя на листочке новое имя. Попытайся хоть вспомнить старое, расспросить врача иль знакомых. Все как один твердят «Жалко....» А ты довольствуешься и этим. Всё, баста. Жизнь не становится лучше, когда к тебе прилипает надоедливый счастливый комок. Просто жить на пособия даже без сахара в кофе – сложно. Приходится как-то выкручиваться – сдавать квартиру кому-то ещё. И это безумие. Жить, когда где-то под боком искрится золотом чужая макушка. Человек с угловой оправой любит чёртовы ужастики перед сном, литры колы в больших стаканах, фантастику с толикой драмы и больших слюнявых собак. Одну он привел с собой за дополнительный доллар в карман владельцу. - Собака спит на полу. – Во взгляде нет компромисса. – И это не обсуждается. Но он обсуждал и часто. Он вообще любил поболтать, заваливаясь к нему в кровать с серьёзно счастливой улыбкой: - Тебе нравятся Звёзды? - Нет. - Почему? -Они мертвые. - Глупости, живые не лучше.

***

- Хочешь открою тайну? -Нет... - Я влюблен. - А мне-то какое дело? - Дурак, я люблю тебя. - Тогда мне тем более всё равно.

***

- Завтра, кажется, понедельник. - И чему ты радуешься? Тебе на работу. - Я не радуюсь, я просто счастлив. - Почему?... - Потому что могу думать о будущем. И он подсыпает сахара. Безбожно много и расточительно. Это какая-то патока с толикой горечи кофе. Жизнь немного иллюзия. В которой человек безымянной руки так легко улыбается: «У тебя дефицит сахара. И любви. Я могу решить обе эти проблемы, но собака спит на диване» И компромисс находится сразу. Почему-то воздух под рукавом не ощущается боле пустым. Он плотно наполненный, забитый так туго, что швы затрещат. И хочется верить, что там, в пустоте, было имя, которое расточительствует, которое безобразно часто болтает в ночи, ссылаясь на звездные блики. И вера ведь тот же сахар, обманом путающий рассудок. Имя, которое было Для имени, которого нет.