За Родину, за товарища отца

      Яков едет к отцу. Нет, не к отцу — к папе. Папа будет занят всю неделю, даже по выходным, но он будет. Он не забыл.       — Като…       Иосиф думал, что страха больше нет.       — Кат… Като…       На сапоги налипла глина. Пересохшие губы в горькой пыли. Ему хотелось бы остаться в могиле — зачем вытащили? Живой — да какой он, к чёрту, живой; засыпайте быстрее землёй и идите пить водку.       — Като-о…       Иосиф должен был защитить её, но он не смог. Он бы самого царя повесил за свою Като, за свою маленькую девочку с болезненным лицом, обложенным цветами. Восемь месяцев назад он целовал эти белые губы, сжимал эти исхудалые, похожие на ивовые ветки руки. Восемь месяцев назад он был жив.       — Кат-т-т…       Заплакал ребёнок. Унесите — Иосиф не хочет его видеть. Он вообще никого не хочет видеть — в могиле должно быть темно.       — А долго ещё?       — Потерпи, Яков, скоро.       В больнице передали: «Иосиф Виссарионович понимает твой поступок как хулиганский, Яша. Он считает, что между вами не может быть ничего общего»; и голова разболелась ещё сильнее. Пуля прошла насквозь. Наверное, у Якова дрожали руки. Он не помнит.       Отец в нескольких шагах, и он, наверное, должен будет что-то сказать.       «Как ты, Йаша?»       «Йа был неправ».       «Ты мэлкий хулиган, но как ты сэбя чуствуешь?»       Когда Васька, младший брат, туго заболел, отец был рядом с ним: «Эх, красный-Васька».       «— Йаша, ты не должэн был стрэляться из-за жэнщины.       — Я не стрелялся из-за женщины. Я стрелялся, потому что ты не любишь меня.       — Йерундовый ты, Йаша.       -… а она любит — хоть кто-то. Может же быть, что меня полюбят?       — Ты нэ прав. Ты всё-таки мой сын», — Якову кажется — так и должно быть. Якову кажется — когда-то они должны поговорить о пустых взъерошенных годах, причёсанных гребёнкой времени.       Отец сделал несколько шагов вперёд. Остановился. В его глазах — то ли усмешка, то ли злость: обычно Яков угадывает, но сегодня не получается. Лишь бы ни то, ни другое.       Секунда. Две.       Из-под усов вырвалась улыбка.       — Ха. Нэ попал.       Страшно. Тревожно. Но чего бояться, он же едет к папе.       — Иды и воюй.       Сон то наваливался будто разгневанный зверь, то отступал. Шумно. Кто-то требовал еды. Чьё-то горячее тело лежало рядом с Яковом — пахло ужасно; голодный желудок устало ворчал. Спать хотелось сильнее, чем жаловаться.       «Папа, я же твой сын. Твой первенец. Когда мы с тобой встретились… ты же не знал меня четырнадцать лет. За что ты меня ненавидишь?».       Приказали проснуться.       «Иды и воюй».       Кто-то из пленных англичан умеет говорить по-русски:       — Может, спасут ещё из плена, а? Как думаешь, рушкий?       Их спасут, а рушких дома считают трусами и не ждут. Отец говорил, что «в плен попадают преступники», а теперь самый известный из них — Яков, который опозорил своего отца, оказавшись в немецком концлагере. Опозорил всю страну, когда позволил раскрасневшимся от собственного счастья нацистам предлагать перейти на их сторону.       Опозорил самого себя тем, что ещё жив.       «Иды и воюй».       Отец предупреждал: лучше умереть советским солдатом, чем выжить и стать преступником.       «Иды и воюй».       — Ну, здраствуй, Йаков.       «Не сын? Не Яша?».       Отец рассмеялся.       — Молчишь? Ха, валчонок.       — Ганс, сталинский-то ублюдок поджарился на колючей проволоке, слышал?       — А разве не застрелили? За попытку побега.       — Может, и застрелили. А, к чёрту его!