Наблюдая рассвет

      — Урарака, повтори…       Интересно, почему всегда так. Бакуго, наверное, просто неудачник. Он молча смотрит, как рассыпается сотнями серебряных искр Очако, даже не улыбнувшись ему на прощание. Всё-таки, это было так очевидно. Он чертовски туп, если не понял этого с самого начала.       Почему он не слышал голосов из рубки, хотя был так близко к Очако?       Это так глупо. Кацуки прижимается лбом к какой-то успокаивающе холодной поверхности, хотя в упор ничего перед собой не видит. Темнота.       Почему Очако, которая ничего не смыслила в работе радиста, вдруг оказалась в рубке?       Это так глупо, Господи. Она и звёздами-то не шибко интересовалась, лишь любила с земли разглядывать усыпанное холодными белыми точками небо. Хотя сейчас мужчина не был уверен даже в этом. Она, вроде, говорила что-то подобное, но было ли это чистой правдой? И самое главное…       Почему она назвала его по имени?       Бакуго-кун.       Он всегда был «Бакуго-куном» для неё, откуда вдруг такая фамильярность?.. Да и если задуматься, то голос Урараки он слышал так давно, что уже и не вспомнить. Может, это и не её голос вовсе. Может, он просто выдумал его — материализовал в своём воспалённом сознании — и наслаждался им, прокручивая раз за разом в своих мыслях. Господи, как же глупо.       Звёзды такие холодные. Всегда были. А в открытом космосе бросает то в пот, то в ледяную дрожь. Бакуго знает, что его руки наверняка дрожат от страха, вот только он их уже не чувствует. Совсем. Горло переполняет громкий крик, родившийся в больно сжавшемся сердце, и вышедший наружу лишь мутным облачком пара. Запотело стекло.       Бакуго Кацуки никогда не был капитаном корабля в свои тридцать два.       Более того, он даже мечтать не мог о таком исходе событий. Старшие коллеги по цеху постоянно насмехались над ним за спиной, видимо, ввиду взрывного характера «юнца». Команда его состояла из угрюмых, бледных людей, которые, похоже, больше двух лет не видели солнца.       У Бакуго было солнце. Точнее, фотографии солнца. Он не помнит уже, где добыл старые фотографии Очако, но на них ей было пятнадцать и она всегда улыбалась, даже если фото было не совсем удачное.       Бакуго Кацуки — последний неудачник, которого всю жизнь преследует карма. Интересно, почему так. За детские издевательства над Деку? За то, что не раз поднимал голос на Урараку? Вёл он себя, конечно, как дерьмо дерьма, но не был же совсем конченным мудаком. Наверное.       А ещё он, кажется, задыхается.       Блядский корабль. Блядский вентиляционный клапан, блядские системы проветривания. Душный туман заполонил всё вокруг: он увидел, как упал главный инженер, как подкошенный. Только двое успели вылезти — капитан, в силу своей опытности, да Кацуки, в силу чёрт пойми чего. Наверное, чтобы помучаться ещё шесть с половиной часов, мерно вдыхая и выдыхая оставшийся в тесной коробке воздух.       Почему всегда он.       Сучья судьба. Почему-то именно трос новичка оказался прочнее, зато капитан ко всем чертям улетел в открытый космос. Бакуго ещё долго смотрел, как удаляется его силуэт. Кто знает, что стало сейчас с беднягой, вот только явно ничего хорошего не произошло. Неизвестность пугала, но ему сейчас, если честно, было абсолютно похер.       Как там, интересно, Урарака?       Хоть смейся, хоть плачь. Он видел её по телевизору со станции, да не раз. Она устроилась в какое-то геройское агентство, солидная теперь дама, поди. Вот только она нифига не подросла, всё осталась такой же мелкой и свежей на лицо. Даже здесь ей повезло больше. Улыбалась она всё так же солнечно, что на глаза почему-то наворачивались слёзы обиды.       Бакуго шумно выдыхает, и стекло становится ещё более мутным. Ещё немного, и он даже звёзд напоследок не увидит.       — Блять, и почему так вышло? — глухо спрашивает мужчина сам у себя, чувствуя, как глаза наполняются отвратительной влагой. Эй, разве не жестоко? В этом неповоротливом скафандре даже слёз не вытрешь, поэтому они всё продолжают, проклятые, скатываться вниз по щекам, и не думая останавливаться.       Его счастливая мечта длиной в целый космический полёт была всего-навсего галлюцинацией, вызванной кислородным голоданием. Не было никакого путешествия с Ураракой. Капитаном корабля он тоже никогда не был.       Зато было обещание, данное когда-то Очако в одну звёздную ночь. Но это не её вина, что она забыла. Кто вообще верит брошенным на ветер словам.       Нет, Бакуго не злился на неё. Ничуть. Злился на себя, что полез в этот блядский корабль. Что не мог остаться на Земле и смириться с тем, что никогда не будет самым лучшим героем, хотя бы для Урараки. А ещё ему хотелось встретиться — безумно хотелось, да так, что он, закусив губу до крови, с силой ударился лбом о стекло.       Хоть бы разбилось.       Знаете, человек без защиты погибает в открытом космосе за считанные минуты. Это чертовски больно, но уже через тридцать секунд Бакуго потерял бы зрение и слух, и ему было бы на всё абсолютно по-барабану. Он бы уплыл куда-то и рассыпался на миллионы маленьких частиц, которые потом, может быть, стали бы частью звезды.       Или небольшим кусочком Луны, ха.       Оно не разбилось. Кацуки молча наблюдал за тем, как садился и вставал огненный шар солнца. Если быть точным, то он насчитал четыре раза. Трубка скафандра противно шипит, а значит, что тосковать ему осталось не так долго.       Он подыхает, а звёзды выглядят почему-то так красиво. Вот чёрт.       Он сказал бы, что это несправедливо, но в мире было так много паршивых вещей, что эту истину знал даже маленький ребёнок. Так если проживать свои последние минуты, так с песней.       — Эй, чёртова Урарака! — Бакуго закричал так надрывно, что слёзы брызнули из его глаз ещё сильнее, — Не смей подыхать. Слышишь меня?! Не смей. Живи, что бы с тобой ни произошло, я видеть тебя не хочу на том свете! Поняла?       Пожалуйста, Очако, скажи, что это всё не зря.       Ослепительно ярким был свет солнца, выходящего на орбиту в очередной раз. В пятый, если быть точным. Кацуки выдавил из себя жалкое подобие улыбки, зная, что на этот раз его точно ждёт удача.       — Кацуки, — она плыла по воздуху рядом с ним, рассекая холодное пространство полами своих серебряных одежд, — Ты хорошо постарался.       Почувствовав на своём лбу чью-то тёплую ладонь, мужчина закрыл глаза и подался вперёд чёрной пустоте.       *      *      *       Урарака наблюдала из широких окон офиса за тем, как тонуло солнце в объятиях наступающих сумерек. Работа на сегодня была закончена. Три пойманных злодея за один день и одна спасённая горожанка. Коллеги говорили Уравити, чтобы она не тратила времени на простых обывателей, но она всегда была верна своим принципам.       Кажется, она слышала от кого-то, что сегодня будет полнолуние.       Оглушающей тишине невнятным шумом вторили телевизионные новости. Очако всегда включает новости, потому что оставаться в одиноком помещении, в которое не проходят посторонние звуки — хуже всего. Она опускается в своё любимое кресло, запрокидывает голову назад и слушает вечернюю сводку, не вдаваясь в смысл проговариваемого.       …сегодня, в девять часов по местному времени, отчитались о том, что исследовательский аппарат N и весь экипаж потерпел ужасную катастрофу…       Эти слова, вырванные из контекста, привели Урараку в чувство. Невыносимо больно обожгло тыльную сторону правой ладони. Не понимая, что происходит, женщина судорожно вслушивалась в трагичную новость, дрожащими руками обхватывая себя за плечи.       …к сожалению, новостей о выживших всё ещё не поступило. Мы можем судить о том, что все шестеро —…       Сердце пронзило невыносимой болью, и Очако сорвалась на крик, прижимая к груди горящую ледяным пламенем ладонь.       мертвы.       — Кацуки… — только и смогла шепнуть она перед тем, как упасть на пол. В ушах стучало оглушающее «живи, Урарака, пожалуйста, живи».       Солнце исчезло за крышами многоэтажек, напоследок осветив её бледное, безмолвное лицо.