we will (not) always have Paris

Странно говорить «все идёт своим чередом», когда жизнь тихони и примерного ученика и сына уже наполнилась алкоголем, наркотиками и случайными знакомствами на вечер, которые, разумеется, ничего хорошего не обещали. Но такова была работа поэта. Любые средства для достижения цели. Для создания нового взгляда на все то, что стало обычным до необыкновения. Новый взгляд, пьяный взгляд.. никакой существенной разницы. Таким пьяным, но от безумства взглядом Карр, стоя на пороге собственной комнаты, сверлил смятую в пальцах чёрную шапку, которую только что стянул с головы, отчего его привычно уложенные светлые волосы торчали во все стороны. Его, в свою очередь, разглядывал Аллен. Слишком запутанный, слишком расстроенный, сытый по горло Люсьеном и его выходками. Он начинал жалеть, что так глупо во все ввязался, что променял надёжную опору на.. на что, собственно? На жалкие обещания. Глупый мальчишка, которого предал отец. Глупый мальчишка, который поверил в сказки о светлом великом будущем. Глупый мальчишка, который влюбился. Глупый, глупый мальчишка. Когда Карр говорит «мы едем в Париж», он имеет в виду «я, Джек и ты». Не романтика, а бегство. Бегство, конечно, от себя. Но Гинзберг не хочет бежать ни от себя, ни за Люсьеном. Хотел бы, если бы постоянно не был третьим, четвёртым или пятым лишним. Он хочет быть нужным и единственным, но пока он нужен Карру только как новая собачонка, которую, когда та сильно привяжется, он снова назовёт лишь чертовым фруктом. Карр перестал разглядывать шапку и, с привычной ничего хорошего не предвещающей улыбкой глядя на Аллена, ждёт реакции. Ждёт, конечно, согласия. Но Гинзберг молчит, а внутри него неприятно закипают злость и ревность. Кажется, его Лу уже нашёл новую пассию. Миллион слов и ни одной запятой. К злости и ревности примешали несправедливость. Он же лучше. Он достоин внимания. Он достоин любви. Смесь внутри бурлит сильнее, пленка пузырьков начинает лопаться, сообщая о готовности смеси взорваться. ⁃ Ну так что, Гинзи? Торговые суда, Париж. Вместе, - Люсьен улыбается шире, одержимый собственной идеей. ⁃ Вместе с Джеком. Я остаюсь. Оружие сложено. Баррикады разобраны. Аллен Гинзберг сдался. Впервые - самому себе. Он на секунду крепче сжал пальцы в кулак, будто примиряясь с собственным решением, усилием воли твёрдо взглянул на Карра и, обогнув его, вышел в коридор из комнаты, в которой прождал его весь день, как верная псина. Обида захлестывала. Он больше не хотел связываться с Люсьеном. Пусть уезжает, пусть дальше использует людей во благо якобы общей цели, пусть прячется сам от себя, сколько хочет. Мысли гнали Аллена прочь по коридору подальше от Карра. Казалось, он очнулся только тогда, когда его резко одернули за руку и впечатали в стену. Ошарашенным взглядом он пробежал по лицу блондина, который виновато поджимал губы, неотрывно глядя в карие глаза напротив сквозь своё отражение в чужих очках. ⁃ В чем дело, Гинзи? Это же наша мечта. ⁃ Это твоя мечта. ⁃ Я думал, мы на одной стороне. ⁃ Я тоже много чего думал, но Джек, видимо, даже с этим справляется лучше. ⁃ Он настоящий писатель, он нам нужен! ⁃ Тебе никто не нужен, Лу, никто по-настоящему не нужен. Люсьен молчит, обдумывая сказанное. Он заметно мрачнеет. От напористого и уверенного в сегодняшнем и завтрашнем дне парня не остаётся и следа. Карр опускает взгляд, будто взвешивая чужие слова, а после решительно заглядывает в глаза Гинзберга. ⁃ Это не правда. Ты мне нужен, останься со мной, - произносит он, явно переступая через себя, и затем ещё через секунду промедления без разрешения и согласия целует Аллена, ломая этим уже собственные баррикады. Гинзбергу в этот момент даже показалось, что нет больше ни Джека, ни Дэвида, ни даже Уильяма, наконец-то только он и Люсьен, соединенные в первом с того раза поцелуе, особенно важном именно тем, что инициатива принадлежала Карру. Но было поздно. Не ответив на поцелуй и отпрянув, малыш Гинзи впервые в жизни разбил чьё-то сердце. Найди, где прячется любовь. Возьми ее и поделись, и потеряй. Теперь Аллен мог с уверенностью сказать, что выполнил все четыре завещанных им самим пророческих пункта. Вот только пока небесно-голубые глаза Карра удивленно смотрели на него, он не чувствовал, что стало хоть сколько-то легче. Но стоило Гинзбергу проморгаться и помотать головой - все стало ясно, будто шестеренки наконец начали крутиться в правильном направлении. Впервые за все время их общения он был уверен в себе, уверен в правильности своего решения, уверен, что не повернёт назад. Не сказав ни слова, Аллен ушёл, оставив Лу посреди коридора непривычно растерянного, впервые кому-то открывшегося и тут же за это наказанного. Нечестно, но иногда лучше прекратить сострадать тем, кто сам загнал себя в угол. Аллен ещё до конца не осознал, что сделал, зато точно знал, что Люсьена Карра больше никогда не будет в его жизни.