Больной не от бессоницы

Стрикленда не берут на фронт, в учёт и в ученичество. Поэтому он в уязвлённом одиночестве воюет с испанкой, мнением Экройда и мнимым богом, вещающим с трибуны про новейшие методы гемотрансфузии. Его стремления сильнее его рук, зрения и бессонных ночей в Пембрукской больнице. Он утирает пот со лба, натягивает последние перчатки и улыбается слишком оптимистично для медленно погибающего Лондона. Экройд награждает его усмешкой и предрекает, что и война заберёт меньше жизней, чем мертвенное оцепенение улиц, склонившихся перед упадком, нищетой, безработицей и болезнью. И чума была благосклонней, чем врачи без нужных медикаментов, нервов и умений. А юный и амбициозный Торо Стрикленд — лишь очередное подтверждение его реалистичных взглядов. Торо жарко спорит, поправляя очки и продолжая клацать пробирками, и Уэйверли в который раз не позволяет ему приблизиться к Фиддику. “Убьёшь, новатор”, — зло сквозь зубы шикает Экройд. Стрикленд поджимает тонкие губы и прячется за отсветами толстых линз, чтобы скрыть свой побитый взгляд. Но неотступно продолжает утирать пот, прислоняться лбом к холодной плитке стен, чтобы не чувствовать болезненную пульсацию внутри головы, и окрылённо улыбаться в ночи туманной фигуре доктора Рида. Говорят, за стремлениями стоит вся жизнь, но для Стрикленда и одной жизни мало, чтобы постоять за холодным джентельменом с пронзительно серыми глазами и спокойными движениями его рук. Джонатан Рид — не прожиты зря войны, не зря бушует эпидемия, не зря погибают люди, оставаясь разлагающимся мусором по бесчисленным подворотням Уайтчапла. С далёкого ряда аудитории очередного семинара его глубокий взгляд, уверенные телодвижения и неподвластная многим сила слова и ума не так резко контрастируют с подавляющей действительностью. Стрикленд осматривает пациента, когда впервые к нему подходит его мнимый бог и благословляет сдержанной улыбкой. Выдержанные манеры истинного англичанина — рядом с ним чувствуется, как пал Лондон в пучины отчаяния и безнравственности. Как пал язвительно-надменный Экройд, кому пророчат будущее в главные хирурги. Как пал сам Стрикленд, не зная больше целей и смысла, кроме череды однотипных ночных смен. В тусклом свете туманного города нет жизни, радости — всё умирает, как последний выдох едва живой планеты после мировой войны. Во тьме ночей, невыразимо долгих и жутких — всё оживает, наливается болью, страданием и агоническими криками сражённых. Торо знает, что болен, но не знает, что далеко не бессонницей. Экройд подавленно скалится, провожая взглядом в спину Рида, когда он размеренно шествует по больнице и беседует с врачами, пациентами, медсёстрами. Стрикленд замирает, когда Рид направляется в их крыло. — Опять вынюхивает что-то, собака, — сплёвывает Уэйверли, когда Рид покидает палату Мортимера. — Сраный аристократ из Вест-Энда. Индюк надутый, мог взять и дневные смены, если бы хотел помочь. А так его и в больнице не видно, хоть бы его “Мокрые ботинки” заживо сожрали. — Зависть — плохое чувство, доктор Экройд, — хмыкает Торо и описывает взглядом широкие плечи Рида. — Не можете сравниться, так хотя бы стремитесь к его уровню. — Все вы новаторы на одно лицо. Что ты со своими экспериментами, что он, безжалостно режущий на фронте умирающих. Убийцы, идиоты... Стрикленд кривится, не желая слушать. Экройд долго разговаривает утром с Суонси, противясь желанием коллеги сделать сложную операцию по восстановлению руки Фиддика. Однако Экройд единственный, кто прикрывает спину Торо. Единственный ворчит над ухом, называет “гомиками” Тэтчера и Блайта, заваривает чай из травяного сбора его матушки, чтобы Торо стоял на ногах. Он долго говорит, больше оскорбляет, шипит, скрипит зубами и кидает острые, как скальпель, взгляды на восхищённого коллегу. Стрикленд постоянно с ним спорит, хмыкает и уходит от надоевших тем, стремясь найти в однотипно зловонных коридорах фигуру Рида. И он находит его вежливую улыбку, сияние бездонно серых глаз и учтивую помощь в доставке медикаментов. Джонатан говорит спокойно и сдержанно. Он не не ругает, не винит — просто ценит желание Торо помочь и сам идёт навстречу, выверяя дозировку. Торо принимает в руки его помощь, не может скрыть, как дрожат его пальцы и как предательски скачет сердце в груди от одной деликатной близости с Ридом. Рид улыбается. Будто чувствует учащённый пульс, будто знает, как скачет сердце в груди неопытного Стрикленда, немеющего от его взглядов и слов. Стрикленд думает, что эти ощущения похожи на гипноз: тягостно-прекрасный, волнительно удушающий, неотвратимый. Он по колено в крови своих неудачных опытов и по горло в увлечённости гениальным доктором Ридом. Голову дурманит. И он никогда не чувствует, как от аккуратной бороды доктора Рида пахнет кровью, разложением. Никогда не видит, как он жадно втягивает ноздрями воздух, когда Стрикленд прикусывает от волнения губы. Стрикленд не хочет замечать, как поскрипывает в середине ночи дверь кабинета Рида, выходящая на строительные леса, как с пониманием и почтенным благоговеянием обращается к нему Леди Эшбери, словно деля одну тайну на двоих, как косятся патрулирующие Стражи Привена. Не замечает, как Экройд интуитивно отшатывается и старается вцепиться в руку Торо, чтобы тот не приближался к доктору Риду в густых сумерках. Ночь пленяет запахом разложения на заднем дворе больницы. Ракеш скрывается за скрипучей калиткой своего морга, густо нашёптывая что-то мертвецам, за деревянным шатким забором стонут в палатках больные, над ними склоняется сестра Браннаган, грохоча тазами и шурша бинтами. Торо с интересом выходит под морось ночной прохлады, улавливая, как доктор Рид издалека манит его ладонью. — Доктор Стрикленд... — он выдыхает это прямо над ним, и Стрикленд безвозвратно теряется, погрязает в пучине чувств, волнении и трепета. Он до крови закусывает губу, чтобы не выдать своим бегающим взглядом панику. Джонатан мажет пальцами по его щеке, заставляя поднять глаза. Торо прокашливается, накрывая губы ладонью, потом дёргано улыбается и снимает дрожащими руками очки. Полностью открыт. Безоружен, доверчив, восхищён и покорен. Рид улыбается — он чувствует. Пальцы ведут по скуле к губам, потом осторожно срываются с кожи и делают едва заметное движение. Стрикленд не осознаёт, как теряет контроль. Так же, как не осознаёт, что давно потерял надежду привлечь к себе внимание, добиться уважения от Экройда, вылечить Фиддика. Не знает, как внутри коридора недоумённо оглядывается Уэйверли, теряя его из виду, и как насыщаются бездонно серые глаза доктора Рида, когда он чувствует запах его крови. Ноги сами шагают вперёд, Стрикленд завороженно следует за ладонью своего мнимого бога. Мнимого бога ночи. Глаза видят, на коже остаются капли дождя, в нос ударяет сладковатый трупный запах. Джонатан касается его шеи холодной ладонью, и у Торо бегут мурашки по всему телу от этого касания. Если между ними что-то будет — он готов слушать оскорбления Экройда, скрываться от глаз Леди Эшбери, врать матери, что у него есть невеста. “Он готов”, — голос Джонатана расползается внутри головы железом, смешивающим в звучании стали отзвуки чужих голосов, старых и забытых. Реальность просачивается в сознание вместе с болью, безысходностью и темнеющими простынями на трупах. Стрикленд на секунду распахивает глаза, давясь немым криком, и впервые понимает, почему так прекрасен был доктор Рид. И почему он выходит только на ночные дежурства. Утром Суонси подаст заявление в газету о некрологе на имя Торо Стрикленда. Днём Экройд подолгу сидит за своим столом и не хочет никуда выходить, уставясь невидящим взглядом на противоположное место коллеги. Пальцы до боли в мышцах сжимают маленький ключ. Вечер — Пиппа Хокинс замечает рыдающего у морга Экройда. Ей кажется, он пьян или не в себе. Ночь — Экройд врывается в кабинет доктора Рида и обвиняет его в убийстве. Суонси едва решает возникший конфликт, пока Рид молча разглядывает покрасневшие глаза безутешного Уэйверли. Экройд обещает убить проклятого монстра, что сделал это с его Торо. “Его Торо” — это как те гомики, теснящиеся у канализации и прячущиеся от посторонних глаз. “Его Торо” — это проклятые надежды и мечты Стрикленда, когда он улыбается так ярко в тисках мрачной и безысходной жизни Лондона. “Его Торо”. Тело Торо Стрикленда накрывают тканью, оттаскивая к другим мертвецам. Экройд шипит Чадане, чтобы тот не смел обыскивать карманы. Молча пьёт, когда делает успешную операцию Фиддику и мать Торо забирает труп сына. Доктор Рид всё так же ходит по палатам и исчезает во тьме ночей, возвращаясь с кровавыми пятнами на рубашке и разодранными подолами пальто. “Добей”, — одними губами ему шепчет Уэйверли, стоя у ворот Пембрукской больницы. Джонатан Рид улыбается — так обнажаются его клыки и наливаются кровью глаза. Он манит Экройда ладонью, и тот без гипнотической влюблённости следует в ближайший переулок. Лондон умирает от испанки. Доктор Стрикленд и доктор Экройд умирают от безответной влюблённости.