Ничейный

      Шастик не рассказывает никому. Молчит, глубоко внутри храня то, что оцарапывает хрупкую, еще детскую душу. Он сбитые костяшки прячет под рукавами кофты и улыбается солнечно, заставляя всех вокруг верить: «С Шастиком все хорошо». И он продолжает играть свою роль веселого и озорного мальчишки без забот. Потому что проще показать, что все осталось, как и было, чем разрушить общее заблуждение. Потому что Шастику уже семнадцать, и он понятия не имеет, как все до этого докатилось. Он на костяшки, испачканные красными разводами, смотрит и ругается, обещая себе, что это в первый и последний раз. Ему не хочется беспокоить родителей и сестру. Особенно сестру. Ведь начнутся расспросы, а там, где ее влияние бессильно, появится влияние его.       – Черт, – Шастик заливает пальцы перекисью и шипит, откидывая голову на холодный кафель ванной комнаты.       Думать о Тони не хочется совсем, но прекратить не получается, цепная реакция уже запущена, а тормоза перерезаны еще с той первой встречи в закусочной.       – Тооо-ниии, – имя перекатывается на языке, словно кусочек льда, растаивая, обволакивая нёбо и язык. – Фиалка бы меня убила, точно.       Он отталкивается от стены, только чтобы впечататься в нее снова, затылком почувствовать разливающуюся терпкую боль. Это на секунду срабатывает и заглушает боль душевную, что так некстати напомнила о себе.       – Шастик, ты там как, в порядке? – в хриплом, теплом голосе за дверью слышатся забота и беспокойство.       И Шастику хочется снова приложиться головой об стену, только бы перебить эти ощущения, рождающиеся от голоса Тони, от его близости, от его запаха, от его существования.       – Ага, – он врет, хрипя единственное, что приходит в голову.       Под веками чувствуется пощипывание, и Шастик глаза закрывает, слыша, что за дверью не происходит ничего. Ни смущенного топтания, ни отдаляющихся шагов, лишь смиренная тишина, такая успокаивающая, будто там, по ту сторону стены не человек из плоти и крови стоит, а сгусток понимания и сочувствия. И Шастик кое-как встает с, пропитанного водой, кровью и перекисью, коврика и улыбается себе, видя кривое отражение в зеркале. Получается почти не фальшиво, и это дополнительное очко в корзину Шастика. Он почти не притворяется, когда открывает дверь и подмигивает парню, застывшему у противоположной стены. Тони смотрит проницательно, проникая в глубину душевных терзаний и вытягивая оттуда частичку искренних эмоций.       – Это не стоило того, – он кивает на разбитые руки и реакции никакой не ждет.       С ним всегда так. Понимает с полу взгляда все на свете, если это касается Шастика. И мальчишку от этого клинит, потому что даже говорить вслух ничего не надо, все и так очевидно. Поэтому мальчик спиной на дверь ванной опирается, отзеркаливая позу парня, и смотрит не мигая в теплоту карих глаз напротив.       – Да все нормально, просто проверял болевой порог, – в некоторой степени Шастик даже не врет.       Тони снова кивает, делая вид, что поверил, но черта с два, и Шастик это прекрасно знает. Просто Райдингер не из тех, кто пристает с расспросами. Он вдумчивый, рациональный и понимающий до тошноты и звезд в глазах. Он кусает нижнюю губу, что-то обдумывая, а потом делает шаг вперед, отрывая спину от стены. Подходит близко и смотрит сверху вниз, подмечая отросшие, закрывающие уши, светлые пряди, блеск в голубых детских глазах и упрямо сжатые губы, выдающие своенравный характер. Уголок губ Тони дергается, давая намек на улыбку, а ладонь тянется вперед, застывая в милиметрах от лица Шастика. Пальцы очерчивают линию носа, щеки, подбородок, губы, не касаясь, рисуя изломами новое лицо. Мальчик смотрит лишь в шоколадные глаза, видя там пристанище, которое искал все эти семь лет. Надежда разгорается в сердце за секунду, затмевая душевную боль и обреченность реальности.       А потом мир снова сыпется осколками в окровавленную душу, попутно разрывая тонкую надежду на лоскутки. Потому что Тони его обнимает, а они всегда понимали друг друга с полу касания. И это отчетливое утешение читается в колечках на подушечках пальцев, коснувшихся обнаженной кожи на шее. Дрожь пробегает не заметно, собираясь в макушке и назойливо зудя.       – Отпусти, – голос Тони над ухом шепотом разрывает тишину и сердце впридачу.       Шастик ответил бы, не души его обида и боль, которые вот-вот скопятся, солеными мерзкими каплями наружу прорываясь. Вместо ответа он лишь хмыкает и высвобождается, давя на грудь Тони. Смотрит открыто, улыбаясь искренне-болезненно, губы растягивая так, что те сейчас треснут от перенапряжения.       – Чтобы отпустить, надо это сначала получить, – удивительно спокойным голосом, разворачиваясь и спускаясь по лестнице в шумную гостиную.       Он взглядом ловит счастливое лицо сестры и губы еще сильнее тянет, очень надеясь, что кровь сейчас проступит не только на сжавшихся под рукавами кофты, кулаках. Фиалка смеется, поднимая руку и отсвечивая аккуратным помолвочным кольцом на безымянном пальце. Шастик невольно вспоминает, почему именно сегодня разбил руки в кровь.