I Purple U

Юнги, пожалуй, единственный, кто называл меня моим именем. Моим настоящим именем. И оно сейчас звучало для меня настолько необычно и… непривычно… Будто я за эти долгие месяцы отвыкла от него и не признаю его принадлежность себе. — Так как погуляли? Я ошалело хлопаю глазами и едва открываю рот, разглядывая бледное лицо напротив. Оно настолько утонченное и будто даже кукольное, что кажется нереальным. Только живые умные глаза выдают в нем человека: упрямого, с характером, и в то же время ранимого — с едва приоткрытыми чувственными губами. Его страшно коснуться — а ну рассыпется; но в то же время хочется — проверить, настоящий ли. Начинаю понимать людей, которые говорят, что встретить бантан это как увидеть единорога. Юнги смотрит на меня еще пару секунд и, не дождавшись ответа, удивленно выгибает брови. Спохватившись, я усиленно пытаюсь выдавить из себя что-то внятное. — А… это… Почему ощущается так, будто я бесконечно виновата? — Нормально, — неуверенно отвечаю, но вижу, что не понимаю его. Юнги отворачивается, облокачивается локтями на перила и сцепляет пальцы в замок. Он смотрит с прищуром куда-то вдаль, поверх старых крыш, за черноту горизонта. — Каково тебе вот так идти по улице? Свободно, без страха, наслаждаясь миром вокруг. Не быть разорванным жадным безумием? Голос его вибрирует, поражая глубиной. Я невольно разглядываю утонченный профиль, этот кошачий прищур и чувственные чуть обветренные губы. Юнги на фоне остальных бантан всегда кажется таким хрупким и маленьким, но вот я стою рядом с ним, и понимаю, что он гораздо крупнее и крепче, чем кажется. Он стоит, чуть согнувшись над перилами, и его спина, кажется, может укрыть если не целый мир, то одного дорогого человека — точно. Парни взрослеют, становятся мужественнее, крупнее — и такой, казалось бы, естественный ход жизни сейчас вдруг поражает. — Я тебе завидую. — негромко говорит Мин тем своим задумчивым хриплым голосом, когда почти до утробного рыка. — Ты можешь свободно ходить, и никто не обратит на тебя внимания. Ты можешь свободно дышать — и на тебя даже не посмотрят. Потому что ты человек, а не идол. Я молча стою за его спиной и беспокойно блуждаю взглядом по пушистой макушке, по напряженным плечам. Я не знаю, что сказать. Мне жаль? Ведь он наверняка знал, на что подписался. Не знал только, что вдруг так высоко поднимется. Но едва ли фраза «ты знал, на что шел» сможет утешить. — Кофе? Одно волшебное слово — и почти осязаемое напряжение спадает, а лисьи глаза теплеют. Юнги оборачивается и коротко кивает, плотно сжимая опущенные уголки губ. *** Я с блаженным выдохом опускаюсь прямо на ковер и упираюсь спиной в диван. Юнги — напротив, забравшись с ногами в кресло. Он почти невесомо держит кружку кончиками пальцев так, будто она ничего не весит. Вкусно пахнет кофе, кружка приятно греет ладони. Но держать кружку в руке мне нравится больше, чем пить ее содержимое. — Что, горько? Юнги усмехается, бросая на меня взгляд. Кажется, мое кислое выражение после очередного глотка его только веселит. — Не понимаю, как ты это пьешь. — А тебе лучше латте, и с карамелью, да? — Д… как ты узнал? — Никак. Есть у меня один друг с таким же детским вкусом. — Еще чего, я не ребенок! Я возмущенно фыркаю, на что Юнги лишь снисходительно улыбается и примирительно поправляет: — Ну хорошо, ты взрослая зрелая женщина. — Господи, нет! Давай отмотаем и вернемся к ребенку. — Как скажешь. Мин издает тихий смешок и прячет улыбку за кружкой, отпивает живительную жидкость. Глотать не спешит: будто даже на языке перекатывает, пробует. Кофейный сомелье. Какое-то время мы сидим в тишине: каждый в своих мыслях. А ранним утром в номере так тихо, что уставший организм начинает понемногу клонить в дрему. — Ты бы лучше шла спать. Я даже не сразу понимаю, что Юнги обращается ко мне. — А? — Айгу, ты выглядишь как побитый щенок. — Парень сводит брови, с жалостью оглядывая меня. Становится как-то неловко. Я на мгновение отставляю кружку и усиленно тру ладонями глаза, массирую лицо в попытке вернуть остатки ясного сознания. — Юнги… — М? — Кто-то сливает информацию о вас. О всех передвижениях, адресах, отелях. Парень выдерживает взгляд, долгие секунды молча смотрит, и наконец спокойно изрекает: — Я знаю. — Чт-то? Мин неторопливо отпивает из кружки, делая совсем крошечный глоток, и вновь упрямо смыкает губы. — Думаешь, это в первый раз? — Но… Я растерянно смотрю на него и совершенно ничего не понимаю. Странно, будучи в охране, узнавать о таком едва не последней. — Гуку опять с незнакомых номеров начали звонить, — продолжает Юнги, будто даже равнодушно, окончательно добивая меня новостями. — Он не говорил… — Он не любит об этом говорить. — Но почему не сказал?! Охране или менеджерам… — А что вы сделаете? — Парень выразительно изгибает брови. — Ваша задача — защитить нас от физической угрозы. А это… придется опять сменить номер. Он пожимает плечами и вновь припадает к кружке, отводя от меня взгляд. Я же смотрю на него и не пойму, от чего меня разрывает изнутри. — Юнги! — Знаешь, я боюсь. Эта неожиданно брошенная фраза моментально сбивает меня, парализует, оставляет с открытым ртом и невнятным: — Ты… что? Парень вновь смотрит на меня, неподвижно замерев в кресле. Только глаза ненормально блестят, двигаются, ища отклик. — Мы взлетаем слишком высоко. А здесь вдруг оказалось страшно и одиноко. Здесь мало места. Здесь тяжело дышать, и мир в конечном счете сужается до комнаты с закрытыми окнами — хотя бы так я не чувствую, что за мной следят. Мне жаль. Мне так жаль и так больно за другого человека. За человека, которого я практически не знаю, но к которому иррационально привязалась. Никто не заслуживает клетки. Юнги все говорит и говорит, смотрит куда-то мне за плечо. Кажется, ему просто нужно выговориться. Его так давно это гложет, что уже не хватает сил держаться. — Чем дальше, тем сильнее я чувствую, что отдаляюсь от близких. Здесь тяжело находиться, и… я не могу ничего с этим поделать. Я просто продолжаю делать свою работу, продолжаю куда-то двигаться, но это так... страшно… Юнги кусает пальцы, нервно собирается с мыслями. Я не перебиваю — тихо сижу, подтянув к груди колени, и держусь за кружку в руках, как за спасительный якорь, удерживающий меня на этом месте. Я поверхностно слышала о звездной болезни; о том, как слава обременяет, ломает человека. Это настолько тяжелый испытаниями Олимп, что люди не в силах продержаться на нем долго. А кто-то не в силах даже дойти до вершины. Кто-то ломается, срываясь еще на пути. Кого-то ломает сама гора. Я, как и многие, относилась к звездам легкомысленно. Иногда даже с завистью: им мол так легко достается слава, люди купаются во внимании и деньгах — и в общем-то отлично устроились в жизни. К сожалению, наш менталитет отчего-то считает деятелей искусства блажью, а само искусство — увлечением, хобби, а не работой. И за это «увлечение», естественно, мы не хотим платить. Еще и завидуем, что артист не работает на скучной рутинной работе, а «развлекается и деньги лопатой гребет». Мы забываем, что миру нужны люди разного толка. И что измерять ответственность и тяжесть профессии заводом неправильно. А еще мы совершенно забываем о ментальном здоровье, которое поддерживают, спасают во все времена именно люди искусства. Помогают в ущерб собственному. — Процесс запущен. Юнги продолжает удерживать остывшую кружку. — Каждый раз мне кажется, что это — наш пик, и дальше только на спад, но мы поднимаемся еще выше, и становится только хуже. Он смотрит так отчаянно, что мне самой становится физически больно. — Это тяжело. Я не знаю… это тяжело выдерживать... Какое облегчение, что нас семеро. Какое облегчение, что мы есть друг у друга. В комнате воцаряется гнетущая тишина. У меня пропадает какая-либо жажда, и я, медленно отставив наполовину пустую кружку на пол, осторожно спрашиваю: — Тебе не приходила в голову мысль… прекратить это? Уйти? В каком смысле уйти — даже сама не знаю. Боюсь договаривать. Юнги вновь смотрит на меня пристально и испытующе, долго молчит, будто решаясь: говорить или нет. — А мы ведь думали расформироваться. Мне не страшно — я просто сижу, ощущая странную пустоту внутри, и пытаюсь представить, что этого всего могло не быть. Ни моей встречи с ними. Ни исцеления. Ни этого путешествия, ни дружбы с одними из самых искренних и добрых людей на планете. — Почти год назад. — Тихо продолжает Юнги. — Это правда тяжело. Мы из маленькой компании, мы не думали даже, что окажемся здесь. Мы не думали, что будет такое влияние. Давление. Ответственность. Он смотрит в пол, обняв руками колени. Его голос едва подрагивает, едва вибрирует в тишине. Юнги меня пугает: то, как он говорит… Будто все то, что он любит, чем живет, причиняет ему боль. И он не может отступить, не может уйти. Потому что слишком любит. Его очень хочется обнять, но моя чертова воспитанность и интроверсия сковывают меня страхом. — Юнги… Он не отвечает, продолжает слепо смотреть в пол, и я почти схожу с ума, до боли впиваясь ногтями в ладони. Напряжение не разряжает даже деликатный стук в дверь и бодрый голос Хосока. — Хен, ты здесь? — Да, заходи. Не успевает Чон заглянуть в номер, как я оборачиваюсь к нему и обличительно тычу указательным пальцем в сторону Юнги. — Срочно обними его! — Что? Зачем? — Парень растерянно хлопает глазами, а его уголки губ опускаются, как и всякий раз, когда он удивлен. — Потому что я стесняюсь, а Юнги надо срочно обнять! Мин тихо фыркает мне в спину и слабо отбивается от подлетевшего к нему вопящего тонсена. Надо признаться, картина обнимающихся бантан сильно растапливает мое сердце и заставляет успокоиться. — Что случилось-то? — Хосок наконец выпускает друга из объятий, и поочередно переводит на нас взгляд. — Я рассказал ей, что мы хотели расформироваться год назад. — Айгу-у, ты зачем ее пугаешь? Фанатов нельзя до инфаркта доводить! — Я не фанат, — пытаюсь встрять, но мои вялые попытки пресекаются изящным взмахом тонкой ладони. — Да у тебя на лице все написано. Кто еще такими влюбленными глазами постоянно таращится? — ...весь стафф??! Парни отвечают самой разной по эмоциям улыбкой. — Да ладно тебе, мы за все время периодически подумывали о расформировании. Бывает. — Хоби так отмахивается, будто говорит о чем-то несущественном, и черт его знает: может он так пытается меня успокоить и показать, что ничего страшного не произошло. Что проснусь я все еще в своей постели в отеле, все еще при работе и все будет как и прежде - с этими мальчишками. И у них все хорошо, просто периодически со психу «бывает». «БЫВАЕТ»?! — Айгу-у… Нуна такая фанатка, посмотри. — Иди в малину! Это не смешно! Хоби растягивает губы шире, белозубо улыбаясь так, что, кажется, в комнате становится еще светлее, и злиться дальше уже не получается. Я лишь обреченно вздыхаю, понимая, что некоторым их штучкам противостоять бесполезно. Подумав, облизываю губы и наконец решаюсь спросить: — Почему передумали? Хосок на мгновение уводит взгляд, но раздумывает недолго. — Тяжело отказаться. Не из-за славы, просто… знаешь, когда есть ощущение, что это твое? Призвание, работа, которую можешь делать — не знаю. Когда ты живешь этим и не представляешь иначе. Юнги молча слушает, подпирая висок длинными пальцами, и согласно кивает. Мы встречаемся взглядами, но тут же их уводим. Всегда думала, что артист это энергетический вампир: ему нужно внимание, направленное на него. Нужны чистые эмоции, которыми он будет упиваться на сцене, приглашающе раскинув руки. А еще артисту нужен кто-то, кто будет его слышать. Артиста не существует без фаната. Я какое-то время обдумываю эту мысль. — Ну, работа и не должна быть легкой — так уж задумано. Другой вопрос, перевешивают ли плюсы все эти трудности? — Перевешивают. Но это не значит, что мы легче их переносим. — Знаю. Я просто... переживаю за вас… Взгляд Юнги оттаивает, он начинает по-кошачьи щуриться, и я хочу верить, что ему стало лучше после того, как он выговорился. Что ему будет легче, если они будут друг у друга на протяжении всего этого пути. — Все в порядке. — Хоби вновь греет меня улыбкой. — Мы взрослые, знаешь. — Да да, прости. Мне все еще страшно от свалившейся информации. Ощущение заторможенности: когда больно где-то внутри, но ты как замороженный — едва ли чувствуешь эту тупую боль. Ментальное здоровье — очень важная и в то же время хрупкая часть нас самих. Ее важно сохранить, уберечь от непоправимого. Мы цепляемся за духовное, за психологию, либо за то или тех, кто помогает удерживать наше «Я» в том хрупком равновесии, подальше от края, от наших демонов, от... Смерти. Мы нуждаемся в смысле - ради чего стоит жить. Хотя часто не приемлем, что жить нужно, в первую очередь, ради себя и для себя. Без сакрального смысла, без великой идеи. Мы также нуждаемся в том, чтобы нас понимали, принимали, поддерживали. Вдохновляли. Возможно, спасали. Не обязательно героически: иногда нам нужен просто маленький толчок, доброе слово и протянутая навстречу рука. Искусство исцеляет, дарит успокоение. Вдохновляет. Но мы часто не знаем, каких трудов и жертв оно стоит. Странно выходит: айдолы спасают нас, но никто не спасет айдолов. *** Команда в спешке собирается, охране уже сообщили о прибывших автомобилях, ожидающих у черного входа. Счет идет на минуты, и впервые за долгое время мне хочется капризно послать предстоящее мероприятие, эту работу, и просто лечь спать на сутки. Но взрослая жизнь вносит в наши планы слишком много ответственности и обязанностей перед всеми вокруг. Да и вряд ли отмена концерта с аргументом «артист хочет выспаться» будет считаться такой уж уважительной. Хотя звучит забавно… и дьявольски привлекательно. В двери номера мелькнул крайне помятый и взъерошенный Намджун, и я невольно почувствовала жуткую зависть к человеку, который смог поспать этой ночью. Мой организм на кофеине пока тянул, и, хотелось верить, протянет хотя бы до завершения концерта: я не привыкла не спать сутками и выживать на десяти кружках кофе в день. Мысль о сне и мягкой постели сейчас особенно будоражила, и я, витая в полусонных фантазиях, не сразу отметила стоящую в конце коридора девушку-стилиста, увлеченно переписывающуюся с кем-то в телефоне. Сознание мгновенно ударило яркой вспышкой: у нас все еще остается одно горящее дело. Вот только как вычислить крысу, когда сейчас каждый первый постоянно залипает в телефон и с кем-то чатится? Я направилась прямиком к девушке, все еще не зная, что делать в этой ситуации - я все-таки не детектив и понятия не имею, что здесь можно придумать. — Привет. Девушка вскидывает голову, явно не ожидая моего к ней визита. Окидывает меня крайне недружелюбным взглядом, но вежливо приветствует в ответ удивительно мягким милым голоском. Единственная девушка в компании, с которой у меня не было конфликтов, это телохранитель из нашей вполне дружной братии. Ну и Адора, с которой я виделась всего пару раз, и которой просто нет дела до стаффа и всяких интрижек в нем. Девушки же из стаффа меня вполне очевидно недолюбливали. Но я не обижалась: мне не особо-то и хотелось с ними дружить. Не люблю лицемерие, которое здесь считают просто нормой поведения на работе. — Что делаешь? — Я выразительно опускаю взгляд на ее телефон с открытым чатом какао ток. Девушка тут же гасит экран и прижимает гаджет экраном к себе. — А тебе какое дело? Я легкомысленно пожимаю плечами в ответ. — Да так, просто. Не опоздаешь? Мы и так задерживаемся, вещи еще собрать надо. — Я все собрала. — Она подозрительно щурится, испепеляя меня взглядом. — Это все, что ты хотела сказать? Я деловито прячу руки в карманы брюк и чуть сокращаю дистанцию, практически возвышаясь над девушкой, что с моим ростом не так уж и просто: везет, что некоторые кореянки еще ниже. — Ты же Соён, верно? Я тебя помню. Ты, кажется, еще летом пришла в компанию работать? — Да, вместе с тобой. — Высокомерию в ее взгляде я даже невольно позавидовала. — Ты меня в чем-то подозреваешь? — А тебе есть, что скрывать? — Выразительный кивок на нервно сжимающие телефон пальцы. Девушка раздраженно отдергивает телефон от груди, сжимает до побелевших костяшек в опущенной руке и сама вдруг подходит ко мне почти вплотную. — Не лезь в то, чего не понимаешь. Я опускаю взгляд, разглядываю чистое холеное лицо вблизи, чувствую приятный фруктовый аромат, исходящий от девушки, и едва улыбаюсь уголками губ. — Ты сейчас говоришь, как преступник. — Что за бред! Ты что, решила в детектива поиграть? Ну, попытаться хотя бы. — Ты ведешь себя странно, Соён. Девушка смотрит мне прямо в глаза, и в какой-то момент, я начинаю переживать, как бы она не кинулась мне их выцарапывать. От нее исходит скрытая ненависть. Кореянка склоняется ближе к моему уху и почти шепотом чеканит: — Ты иностранка. Ты здесь чужая. Отстранившись, она отступает на шаг, и вновь смотрит прямо на меня. — Если кого и стоит подозревать, так это тебя. — Я здесь уже полгода и ни разу не подвергла сомнениям свою кандидатуру. Соён лишь насмешливо фыркнула. — Ты можешь хоть год здесь проработать и блестяще себя показать, но ты все равно останешься здесь чужой. И первой, кого в чем-либо заподозрят. Так что не лезь, если хочешь здесь еще поработать. Я бросаю взгляд через плечо вслед уходящей девушке и не замечаю, как сильно сжимаю в карманах кулаки. Обиду перебивает усиливающееся чувство тревоги. Кажется, у нас есть первый подозреваемый. И, возможно, даже я.