Don’t let me run out of faith,
Be the only man to say,
That you believe,
Make me believe
You won’t let go…
(Не дай мне потерять веру,
Будь единственным, кто скажет,
Что верит;
Заставь меня поверить,
Что ты не отпустишь меня…)
Это (не)случайное событие фигурировало во всех его расчётах.
Альмалексия приходит к нему
и ждёт в Мнемонической Планисфере: в темноте, тишине и одиночестве — всё равно королева, и руки её — мягкая сила, которой повинуются его звёзды, и волосы её — пламя в небесах, держащих его память.
Альмалексия приходит к нему,
уверенно шествуя по коридорам Латунной Крепости, и Апостолы расступаются перед ней, восхищаются ей; кланяются ей, как кланялись бы самому Силу, если бы он раз за разом — век за веком — не повторял, что не желает этого.
Альмалексия приходит к нему
в Элегическую Репродукцию — он слышит тихие шаги, на его плечи осторожно ложатся тёплые ладони; и смеётся проекция Неревара, — ученика, друга и Хортатора — и улыбается Вивек, и плачет Сота Нал, а он сам не может вдохнуть и хочет увернуться-уйти-ударить, потому что не здесь же, не здесь, не здесь.
Альмалексия приходит к нему в мастерскую, и, выпрямившись и обернувшись, Сил сразу же понимает, зачем, — чувствует, как именно здесь и сейчас вероятность, вопреки всем законам и логике, достигает единицы.
Бескомпромиссная и гордая, сильная и смелая, милосердная и яростная Айем, закрыв глаза, целует скучного, оторванного от реальности Сехта. Последнего, кто у неё остался.
Она устала приходить к Вивеку — он слишком давно перестал смотреть на неё, как смотрел раньше…
АЕ АЛТАДУН ГХАРТОК ПАДХОУМ ЧИМ
…он больше не способен воспринимать её, как воспринимал раньше — единственной (реальной) значимой константой.
Она не может прийти к Неревару — он мёртв, и это не изменится, не отменится и не сотрётся, как бы ни воспевали его они сами его убийцы.
Гордая Айем, закрыв глаза, целует скучного Сехта, потому что, не видя любви, готова согласиться на забвение. Целует остервенело и отчаянно, со злостью и вызовом; и Сил чувствует, как с каждым движением её губ — и каждым мгновением его бездействия — меняются веса вероятностей (не)случайных событий.
Он видит себя, пренебрежительно бросающего её на пол…
Он видит свои металлические пальцы, сжимающие её волосы, и боль и бессилие — в её прищуренных глазах…
Он видит, как сжимается его рука на её горле, и как она обхватывает его талию ногами, приветствуя его (мнимую, показную, он не хочет, не хочет — так) жестокость…
Он видит, чего она желает, и знает, что если уступит ей, если согласится на это, то столетия спустя — когда она придёт к нему за его жизнью — умрёт быстро и безболезненно.
Если он уступит, ей будет легче — и в будущем, и сейчас. Если он уступит, она будет готова его простить.
Но величие звёзд — и их милосердие — это царство Айем, Сил же воплощает собой — себялюбие моря: между настоящим и будущим лежат века; и он предпочитает время, наполненное её ненавистью к нему, времени, наполненному собственной ненавистью к самому себе*. За то, что потворствовал её разрушительному отчаянию, или за то, что отказал ей в единственном утешении, которое она готова была принять.
Сил отстраняет её, прикасаясь к напряжённым плечам органическими, тёплыми, живыми руками. А затем целует её сам: мягко, бережно и восхищённо — как хотел очень давно, в самом начале, когда их было — пятеро.
Когда она, протягивая руки к солнцу, смеялась, как восторженный ребёнок, и под её босыми ногами шелестел нагретый песок, а не холодный пепел; «О, Сехт, о мудрый, хмурый Сехт, улыбнись же хотя бы сейчас», и он улыбался, и пустынный ветер застилал его глаза — её волосами…
Их — таких — больше нет, и Сил делает то, на что не осмелился в прошлом: он обнимает её, и пламя в его руках превращается в сталь. Неуступчивую, идущую до самого конца — и потому послушную его воле.
Он осторожно кладёт её на стол — переместив с него на пол ядро модулятора потоков Этериуса, прототип улучшенной кисти фактотума, неважно, это неважно — и смотрит: на обманчиво хрупкие руки, обманчиво гладкую кожу, обманчиво мягкие черты лица…
Мать Морровинда, которая уже не может не быть — обманчивой.
Сил, едва касаясь, гладит её скулы, мягко проводит костяшками пальцев по шее, смотрит в её расширившиеся глаза и снова целует, как целовал прежде. Она дышит прерывисто и хрипло, и, положив руку на её сердце, Сил слышит — чувствует — её презрение и злость, но ему всё равно. Он касается губами скрытого иллюзией шрама на её животе (он помнит когти Мехрунеса Дагона, он был там, он был с ней, но она всё равно закрывает магией длинный рубец, потому что не может не быть обманчивой), проводит пальцами по её вискам, гладит рёбра — осторожно и медленно…
Он будет умирать так же медленно и так же молча, и она будет смеяться нам ним — брезгливо и безумно, но даже его смерть не даст ей того, что она хочет.
И когда Сил проводит языком по истинно, действительно гладкой коже между её ног, все иные вероятности становятся нулевыми.
На вкус Айем — исступление отрицания и ярость сумасшествия: последовательность, которая была нарушена; формула, ошибочная потому, что применена в неподходящем базисе. Она впивается пальцами в края стола, не желая направлять, поощрять и соглашаться — вместо её воли Сил ощущает, как его волос легко касаются руки Вивека. Тоже обманчивые, иллюзорные, руки-которых-здесь-нет, но их дар всё равно реален.
Вехк не держит на них зла — он никогда не стремился безраздельно владеть даже любовниками, что уж говорить о любимых. Вехк был бы рад за них — если бы всё разворачивалось иначе.
Будь всё иначе, он был бы с ними: воплощённым телом, шёпотом из другого измерения, биением Сердца — как они бы того хотели; если бы они того хотели. Но здесь и сейчас Вехк может быть только
с ним — Альмалексия отгородилась от него, закрылась от них обоих, перестала быть третью и стала одной-из-троих, однако всё равно не сказала: «Нет».
Сил отпустил бы её, остановился бы по первому её слову или жесту, но их нет…
Дополнительных переменных — нет, других вероятностей — нет, иного исхода — нет.
…и двое из троих становятся одним.
Вехк был капризностью воздуха и неистовством ветра: он мог бы заставить Айем задыхаться и кричать, как она того хочет; но Сехт был себялюбием моря, и здесь и сейчас он отказывается
топить. Он движется медленно, — как будет умирать — принятый без принятия, любовник, но не возлюбленный.
Не Неревар — но он любил тебя, Айем, и его любовь к Ресдайну не отменяла этого.
Не Вивек — но он любит тебя, Айем, и его стремление к истинности не отменяет этого.
И я люблю тебя, Айем, и моё молчание не отменяет этого.
И они не виноваты в том, что Непобедимая Воительница, Мудрая Наставница, Милосердная Мать признаёт любовью только
одержимость. То, на что — пока или уже — не
(был) способен ни один из них.
Сил целует её плечи, гладит запястья, проводит ладонями по спине; и в какой-то момент ему хочется отказаться от всего, отпустить себя и просто брать, но он может быть так же упрям, как и Айем. Он бережен с ней — он любит её и будет любить — до самого конца, и, содрогаясь, она всё-таки кричит.
Айем кричит, а он, закрыв глаза, касается губами её лба и мысленно благодарит обнимающего его — незримо и незыблемо — Вивека.
Он отстраняется от неё, понимая, что отстраняется полностью, во всех определениях и навсегда.
«Говори, Сил!» — смеётся она, и в её глазах горит ненависть, равная ненависти Ворина ко всем Троим, превратившимся в Одно.
Айем одевается прерывисто и неуклюже, двигаясь, как самые первые его фактотумы; и Сил знает, что будет умирать бесконечно, бессмысленно долго в том числе за то, что видел её — такой.
Он хочет попросить у неё прощения, но это бесполезно.
Он хочет сказать, что всегда будет рад ей, — ученице, сестре и возлюбленной — но это жестоко.
Он смотрит на неё и молчит.
Но его молчание ничего не отменяет.
