Sweet Prince

Братец похож на принца. Холеный, белокожий, утонченный и с неторопливой походкой — мразь та ещё, но определенно владеющая каким-то колдовством, притягательная, сильнейшее искушение для Гэвина во плоти. Нечто ненавистное и жутко любимое одновременно — «золотой» мальчик родителей, создатель андроидов, самый богатый человек в мире, признанный всеми персоной века. Родной брат. Еженощное видение, сводящее остаток времени для сна к судорожной дрочке под одеялом. Видеть их двоих в одной постели — странно и ненормально. Странно, потому что Гэвин дал себе слово никогда больше не встречать Элайджу. Ненормально, потому что они занимаются сексом на этой самой кровати. Почти каждую ночь человек века стонет в родных объятиях. Белоснежные простыни пахнут лавандой и карамелью, и кажутся удушающими даже тогда, когда в комнате прохладно. Слишком много места для них двоих, и слишком громкие мысли, которые слышно сквозь стоны и влажные шлепки. Старший братец привык, что всё получает одним щелчком пальцев. Ему пока не удалось заставить Гэвина лечь под себя, да и не хочется, кажется. Потому что Гэвин и сверху чертовски хорош, и прекрасно об этом знает — Элайджа всегда хвалит его поцелуем в лоб. Секс — как отличная возможность почувствовать себя одним целым. Братьями, воссоединившимися после долгой разлуки. Любовниками, сгорающими от страсти. Больными ублюдками, нашедшими друг друга. Гэвин не особо вспоминает детство — оно ассоциируется у него с холодным дождем, одиночеством и постоянным превосходством Элайджи. Маленький принц лучше него во всем — Рид привык так считать с юности, и эту навязчивую мысль у него никто не отнимет, и ничто не разубедит его в своей точке зрения. Гэвин зол и влюблен всю свою жизнь — кажется, с самого рождения, как только почувствовал крошечной ладошкой чужую, побольше, сжимающую хрупкие пальчики. Уже тогда он знал, что у него есть брат. Брат, который во всем всегда будет на шаг впереди. — Хочешь бумажную собачку? Фраза из беззаботных дней, когда он не видел в Элайдже соперника. Бумажные собачки — лучшая игрушка для маленького Гэвина. Братик как никто другой умеет их делать, и всегда подписывает карандашом имя — ещё один кусочек яркого воспоминания из мутнеющего от удовольствия сознания. Фигурки стоят на подоконнике, и закат просвечивает их насквозь алыми лучами. Имя у всех всегда одно. Элайджа, Элайджа, Элайджа… — У меня сегодня ночью дежурство. Его Высочество. Чертова Русалочка Ариэль. Лишнего взгляда без особой необходимости не позволяет, когда занят. Его длинные белые пальцы скользят в тёмных прядях распущенных волос — так странно видеть их несобранными в тугой узел, мокрыми, прилипшими к плечам. Великолепие, недоступное ему, Гэвину, и непомерно огромное самолюбование. Кажется, так надо любить старшего брата спустя двадцать лет молчания — его недостатки преображать в достоинства, обещая смерть от собственных рук в случае измены. Элайджа всегда улыбается при этих словах — а что скрыто за этой улыбкой, знает только он сам. Его холодную красоту не оценить ни в какую стоимость, а рядом с его точеной спиной фигура Аполлона Микеланджело покажется бесвкусной дрянью. Элайджа подобен молодому античному богу, а Гэвин только и жаждет сломать ему невидимые крылья, не жалея опаленных рук. Бога убить нельзя. Риду приходится с этим мириться. — Участок будет пуст, а я буду занят преимущественно тобой. Как можно отказать старшему братику в таком удовольствии, как трахнуть его на собственном столе, свалив в сторону надоевшие отчёты и выключив все камеры? Лишь тогда можно контролировать его полностью. Элайджа сам этого хочет — видно по тому, как медленно он оборачивается, отыгрывая рассеянную задумчивость, и как светлые глаза его скользят по комнате, ищут Гэвина, хотя тот с самого начала не скрывает своего присутствия в комнате с бассейном. Для Камски, похоже, мир с недавнего времени стал театром, а сам он — наряду с Гэвином, — главный актёр. Элайджа быстро всему учится. Очень скоро его талант скрывать настоящего себя будет отточен до мастерства. Братец любит обманывать. Гэвин любит разгадывать эти мелкие головоломки и ловить его на лжи. — Ты наденешь форму, братец? — Элайджа даже перестаёт касаться волос — позволяет себе этакую маленькую оплошность в затеянной им же игре, а может быть, просто поддается. Этого Гэвину точно не понять — он только кивает, довольно усмехаясь. Костюмы — неотъемлемая часть театра, а уж тем более любого, даже самого маленького спектакля. Детективам форму носить не положено, но Рид может её достать, а Элайджа может на одну ночь оказаться не принцем, а нищим. — Хочу тебя. Их связь грязна и порочна, но непреодолима — есть что-то в поцелуе губ, похожих на твои, и мурашки бегут по телу от взгляда таких же внимательных глаз, и осознание того, что этот человек — твоя кровь, не может не будоражить. Возможно, Гэвин и скажет когда-нибудь себе остановиться… Только не сейчас. Не сейчас, когда Элайджа при последних словах его снова замирает, и лопатки чуть дёргаются вместе с плечами под этой белоснежной кожей, выдавая скрытую силу, прячущуюся в напряжённых на секунду мышцах. Гэвин позволяет себе ещё один шаг. Потом ещё один, и ещё, пока протянутая ладонь не касается темной макушки. Он всегда думает о том, почему старший брат такой красивый. Гэвину это кажется наказанием. Его успехи, любовь родителей и друзей, его внешность и утонченность… Весь Элайджа — в обмен на практически полное одиночество. Потому что нельзя иметь всё на свете. Что-то у тебя точно отберут. — Вечером, — напоминает милый принц, и рука натыкается на пустоту. Впрочем, Гэвин не ощущает разочарования. — Ты получишь все вечером, братец. Или ночью. Лучше говорить «ночью», ведь вечера фактически не существует. Он сгорает в глазах Элайджи, смотрящего сквозь стекло на мертвый зимний город с лёгкой улыбкой. Гэвин поигрывает спрятанными за спиной наручниками и убирает их в карман. Ему не нравится этот красивый вид и исходящая от него прохлада. Ночью детектив Рид переоденется в форму и запрется с молодым богом в комнате для допросов — идея безумная, ведь Элайджа хочет оставить камеры включенными. Элайджа любит, когда его волосы грубо наматывают на кулак и тянут, норовя сделать больно. Гэвина возбуждает, когда старший братец зовёт его детективом Ридом и прочит ему за особое старание скорое повышение. Гэвин хочет дослужиться до капитана. Хочет доказать, что достоин быть рядом с Элайджей. Хочет… Наручники защелкиваются на белых запястьях. Предыдущие следы только-только успели сойти. Гэвин ставит принца на колени. В холодном свете маленькой комнаты видно лишь две фигуры — одна сидит на столе, раздвинув ноги, а другая трудится меж них. Хорошо трудится, надо сказать. У кого Элайджа всему этому учился? Тихо позвякивает пряжка расстегнутого ремня от каждого движения крепких бедер вверх. На эту ночь Элайджа — его сучка. Не первый богач этого мира и не человек века. Сучка. Сучка, берущая в рот у полицейского ради свободы. Сучка с охуенным, мать его, языком. — Только глаз не закрывай, — смеётся Рид. Вдруг на этот раз удастся понять, что чувствует братец? А у братца в глазах вспыхивают чёртовы мелкие огоньки возбуждения, и распущенные темные пряди падают на спину и плечи в трогательном беспорядке. Элайдже нравится его форма, а ещё нравится своя роль. — Где твоя вилочка, Ариэль? — издевается Гэвин, скользя кончиком полицейской дубинки по чужой впалой щеке, настойчиво вжимаясь в неё головкой члена. Здесь ему, казалось бы, самое место — в этом горячем, сладком и влажном тепле, которое не хочется покидать. Во рту старшего братца, куда и спустить не жалко. Гэвин готов пересчитать ему все ребра этой дубинкой — от клокочущей ещё где-то внутри ненависти, — но он лишь лениво скользит ею по чужой коже, зная, что от удара спрятанным под толстым слоем резины свинцом, тело Элайджи сразу покроется синяками. Бога нельзя убить, однако можно сделать ему больно. Старший братик любит боль, Гэвин знает об этом. — Смотри в камеру. Покажи, как тебе нравится проводить время с детективом Ридом. Элайджа и не скрывает — дерзко блестит глазами, словно все ещё хочет доказать свое превосходство, но Гэвин не даёт ему этого сделать, затыкая рот собственным членом. Поверженный принц на коленях — что может быть лучше? Лучше может быть только подступающий оргазм, и вид припухших, раскрасневшихся губ, запачканных спермой. Детектив Рид подбрасывает в воздух ключ от наручников. Нет уж, сегодня он не может позволить Элайдже отделаться так легко, и уж тем более не может лишить себя удовольствия помучить братца подольше. Всё у них не так — это он, Гэвин, должен быть снизу сейчас, но какая разница, если тебе самому отдают бразды правления? Какая разница, сколько у Камски денег, как его называют в газетах и журналах, если Рида не приманишь популярностью и шуршащей пачкой "зелёных"? Его можно приманить только видом безупречной кожи, завязок на халате, которые достаточно лишь дернуть легонько, чтобы старшему братцу нечего было скрыть. Откуда только в них такая сумасшедшая смелость, такая грязь, затмевающая осознание того, что это чертов инцест, что это любование друг другом в любой момент способно скатиться в животное безумие? Многим интересно, что можно почувствовать, целуя того, кто вышел из той же утробы, что и ты. Гэвин может сказать. Он ощущает, что Элайджа отравляет его, а он отравляет Элайджу — грязными словами и грязными прикосновениями, отбросив в сторону любое стеснение. Это не совсем тот Гэвин, какого знает весь участок. Здесь, в эту ночь, к нему обращаются никак иначе как детектив Рид. В эту ночь он может потребовать чего угодно, и в эту же ночь может зарываться пальцами в чужие волосы, в которые Элайджа наверняка вкладывает не меньше, чем во всё остальное, и стискивать пряди, дергать, вгрызаясь в чужой мокрый от крови и слюны рот. — Сто двадцать миллиардов, мистер Камски? Думаете, сможете купить меня? Мне кажется, этой суммы будет недостаточно, как и ваших губ на моём члене. — Мне тоже так кажется, детектив Рид. — На стол. Животом вниз. Элайджа подчиняется. Пусть во время их игры категорически запрещено думать о том, что они родственники, но Гэвин мысленно нарушает это правило, вжимая братика в твердую поверхность и нашептывая ему на ухо. Ему одному известно, как пахнет человек века, и ему одному можно касаться носом выбритого затылка, чувствуя, как идеальное, белое тело вздрагивает под ним. Даже Хлое это не разрешено. — Я и не думал, что вы можете быть такой сучкой, мистер Камски. Не повезло вам оказаться именно со мной… На самом деле чертовски повезло. — Детектив Рид… — Элайджа прекрасно справляется со своей ролью — блядский голос его звучит так тихо и томно, что Гэвин резким толчком сильнее вбивает его в стол. — Могу заставить эту сучку делать всё, что мне захочется. Ох, Элайджа, ты не представляешь, как давно я об этом мечтал… Мечтал удерживать его за волосы, попеременно хватая за шею и втискивая лицом вниз, и свободной рукой придерживать за талию, насаживая на себя. Братец слишком хорошо растянут после прошлого раза, когда Гэвин сознательно не оставлял на нем и малейших следов, чтобы поиграться потом в участке — даже во время животного, жесткого секса он двигается плавно и, черт возьми, изящно, снова как чертов принц, и Рид, почувствовав вновь эту несостыковку, впивается зубами ему в плечо. — Вы теперь… Не хозяин положения, мистер Камски. Вы вообще никто… Элайдже полезно хотя бы один раз спустя долгое время осознать, что он никто. Что удары полицейской дубинкой вполне заслуженные, и не поддающиеся, не жалеющие белую кожу, а реальные — так, как бьют сопротивляющегося преступника, оставляя кровоподтеки, разгорающиеся на спине, ягодицах, ребрах алыми цветами на снегу. Эти цветы сойдут нескоро, и Гэвин будет любоваться ими, когда братец уснёт на своих чертовых белоснежных простынях. Это он еще может сохранять разум, но Элайджа уже, кажется, далек от этого — он задыхается и жмурится, и животом всякий раз наталкивается на стол, и это вышибает воздух из его груди, и всё же Риду приятно смотреть, как брат на его глазах становится чем-то большим, нежели владельцем роскошной виллы и создателем андроидов. Им двоим больше не нужны андроиды — не нужны эти пластиковые дырки с фальшивыми обольстительными улыбками. Камски больше никто не нужен, и Гэвин это чувствует, вгоняя в него член, переворачивая на спину и крепко удерживая на месте. Самое главное правило — помни, кто ты в этом спектакле. Помни, что на эту ночь ты не всесилен, и помни, что жизнь твоя находится в чужих руках, как и твоё тело. — Хочешь, зачитаю твои права, Камски? — усмешка Рида слышна даже сквозь его довольное рычание, и губы наклоняются к самому уху Элайджи, ведь им есть что сказать. — Например, право стонать подо мной и умолять не останавливаться. Право отсосать мне — его ты уже потратил… Но никакого права на молчание. Помнишь? — Да, детектив Рид… Прекрасно помню… Гэвина в участке все знают как самого настоящего ублюдка, но никто не в курсе, что единственной слабостью детектива Рида является его старший брат. Его чертов Элайджа, предмет ночных и вообще любых фантазий, его маленький принц — и неважно, что Гэвин младше него. Возраст не играет никакой роли. Он — последнее, о чем можно думать в этот момент. Куда приятнее думать о том, что у Элайджи, несмотря на подготовку, чертовски тесная, прекрасная задница, и что ему не нужно даже сжиматься, чтобы заставить Рида кончить хоть сейчас. Братец идеален во всем, и сам об этом знает, но всякий раз пытается убедить Гэвина в обратном. Нихера у него не получится. Как можно поверить его словам при виде этого изогнувшегося в экстазе тела, вздрагивающего от ударов по бёдрам, по спине и плечам? Их роли им известны, и отказаться попросту невозможно. Элайджа всегда надеется, что в последний момент всё поменяется, но детектив Рид не выпустит его их своих рук. Никому Камски не нужен так сильно — они двое слишком хороши для всего остального мира, имеют слишком много возможностей, из которых выделяют одну самую важную. Только они двое могут укрыться за стенами роскошного дома, так, чтобы все возможные войны не могли их коснуться, чтобы время шло, а у них застывало, чтобы болью от царапин и засосов жгло кожу, и слова ненависти мешались со словами безумной в прямом смысле любви. Братья не могут чувствовать такого друг к другу. Элайджа и Гэвин способны и на большее. — Я умру с мыслями о вас, детектив Рид. — Только на моих руках. Ухмылка на лице Камски покорная, но оттого не менее красивая, и дающая надежду, что так случится. Что Элайджа, если и погибнет, то рядом с ним, Гэвином. Потому что ничто не способно их разлучить, и уж тем более избавить от болезненной, удушающей привязанности друг к другу, когда и шагу друг без друга не ступить, когда ладони Элайджи становятся его личным божеством, которому хочется поклоняться. Мысль о его руках и доводит Рида до оргазма — слишком сильного, до дрожащих ног и впившихся в тонкую кожу клыков. Элайджа под ним слабо вырывается, царапая гладкую поверхность стола, точно кошка во время вязки — от него веет жаром, его особым запахом, а живот забрызган белым. — Вы свободны, мистер Камски, — шепчет детектив Рид, выпрямляясь с усмешкой сквозь неспокойное дыхание. Наручники расщелкиваются на запястьях. Их безумная, порочная пьеса закончена.