я никогда не перестану, ханбин

– ты так внезапно пропал. бобби находит ханбина на крыше. холодный февральский ветер пробирает до костей, но никто почему-то не заботится о своем здоровье сейчас. а очень зря. бобби подходит ближе к краю, туда, где стоит ханбин, смотрящий на ночной сеул, горящий миллионами огней и ему от чего-то тоскливо. – люди не пропадают, чживон, – тихо говорит ханбин, но для бобби этот звук настолько громкий, что отдает эхом в ушах. никто никогда не называет бобби по имени. потому что в андеграунд тусовке так не принято вовсе. даже чжинхван, который знает бобби с пелёнок, кажется, уже даже не помнит его настоящего имени. бобби всегда, везде, громко и много. ярко, словно сотни огоньков. а чживон тихий и вообще не особо любит большие скопления людей, отдавая предпочтение старому дивану в гостинной и тихо работающему телевизору на фоне. чживону среди толпы душно и тяжело. а с ханбином легко и будто свежо. как после проливного дождя. ханбин не выбирает себе прозвище, не льет говно на сцене, не нажирается в хлам после каждого удачного-неудачного. ханбин цедит весь вечер одну бутылку пива, потому что потом тащить бобби домой, слушать пьяные монологи и бесчисленные "я люблю тебя". и называет бобби по имени. потому что для ханбина чживон - не бобби. не как для всех остальных. для ханбина бобби - сонный чживон в мятой толстовке, разговоры по ночам, мягкие губы и запах одеколона вперемешку с дымом. крепко обнимающие руки, громкий смех и вечно разбросанные шмотки. – их просто перестают искать. бобби смотрит в упор на трогательные плечи и темную макушку, а потом обнимает за талию, укладывая голову на то самое трогательное. на правое, привычно, словно на автомате. – я никогда не перестану, ханбин.