Не вижу, не слышу, не скажу

      Основное время. Дополнительное. Серия пенальти. Последний удар. На краткий миг весь стадион застыл, словно восковые фигуры. Но вот чей-то одинокий победный клич прорезал тишину, и понеслось, нарастая как снежный ком, безудержное ликование.       Однако в этот раз не для них. Капитан сборной России, будто в тумане возвращался в раздевалку. Шаг за шагом, стараясь не смотреть на трибуны, на расстроенных болельщиков, на потерянные лица своей команды. Ободряюще похлопывал кого-то по плечу, говорил что-то оптимистичное… Вряд ли он мог вспомнить кому и что именно, зато запомнил каждую чёртову травинку на этом поле, пока его не встретила прохлада и полумрак коридора. Краткая передышка, прежде чем они войдут в ярко освещённую раздевалку.       Глубокий вдох, шаг вперёд и дежурная улыбка в ответ на слова поддержки. Игорь сдержанно и размеренно снимал форму и складывал её с болезненно педантичной дотошностью. Кто-то проходил мимо и так же, как и он на поле, подбадривающе похлопывал по плечу. Вратарь вежливо кивал в знак благодарности и продолжал складывать одежду, крепко сцепив зубы.       В какой-то момент Акинфеев понял, что монотонный гул исчез, сменившись вязкой тишиной. А из освещения остались лишь пара тусклых софитов над его местом. Когда все успели уйти?       Голкипер устало потёр переносицу и принялся завязывать шнурки на кроссовках, которые похоже не желали сдаваться без боя, постоянно выскальзывая из рук. Ну да, где уж ему на воротах стоять, если он собственные шнурки ухватить не может.       От дальнейшего самобичевания его отвлёк звук приближающихся шагов. Игорь напрягся и скосил глаза на вход в раздевалку. Однако видневшаяся там пара ног ни о чём ему не говорила, и он поднял взгляд выше. В дверном проёме маячил кумир миллионов и его товарищ по команде – Артём Дзюба. – Забыл чего? – хмуро поинтересовался вратарь, вновь вступая в неравный бой со злополучным шнурком. – Ага, – протянул Артём, наблюдая за капитаном.       «Тебя», – мысленно добавил нападающий сборной, разглядывая усталое, с тенью печали лицо товарища, ощущая неясное томление где-то в груди.       От пристального взгляда движения Акинфеева стали ещё более дёрганными и нервными. После прошлой игры форвард носил его на руках, а что он дал ему в ответ? Слёзы поражения. Игорь до хруста сжал кулаки, вспоминая сбитую речь Дзюбы в коротеньком послематчевом интервью. Он так и не смог заставить себя посмотреть на него, слыша предательскую дрожь в голосе партнёра по команде. Тонкая белая полоска шнурка впилась в руку голкипера, того и гляди оторвёт.       Неясное шмыганье и шорох шагов. Артём непривычно тихо подошёл к нему и уселся прямиком на пол. Игорь рефлекторно убрал ноги под сиденье, чтобы не задеть товарища. Злополучный шнурок тут же воспользовался ситуацией и вновь «сбежал». Акинфеев едва ли не зарычал с досады, отбросив привычную маску спокойствия. Но Дзюба среагировал быстрее.       Уверенным движением он обхватил щиколотку капитана, притянул ногу к себе и поставил для удобства на своё колено. Да с таким видом, что напрочь отбивало желание что-либо спрашивать. Вот Акинфеев и промолчал, лишь слегка вздрогнул, когда горячие пальцы сомкнулись на его лодыжке. Подцепив концы шнурка, Тёма поправил язычок кроссовка и в два счёта завязал их. После чего проделал те же манипуляции со второй ногой. С минуту посидел, рассматривая результат, и, очевидно, удовлетворившись им, перебрался на соседнее с Игорем место.       Вратарь оставался неподвижен, и только покрасневшие кончики ушей выдавали охватившее его неловкое смущение. Потому что было в этом что-то непритворное, более надёжное, чем крепкое плечо друга в трудную минуту. Что-то умиротворяющее, тихо и неотвратимо прокрадывающееся в его измученную душу.       Пауза затягивалась, с каждой минутой становясь тяжелее и угнетающе давя на плечи. Как вдруг, Дзюба сгрёб Игоря в охапку и прижал к себе, похоже не шибко заботясь, что таким широким жестом и нос разбить можно. Голкипер инстинктивно забарахтался, пытаясь выбраться и сохранить лицо, однако, лишь крепче увяз в объятиях форварда. – Я ничего не вижу, – с нехарактерным для него спокойствием произнёс Артём, осторожно, словно спрашивая разрешения, проводя ладонью по волосам капитана. – Ничего не слышу. И ничего не скажу.       Акинфеев замер, вцепившись в футболку друга, как в брошенный утопающему спасательный круг, вслушиваясь в неровный, волнительный сердечный ритм Артёма и чувствуя, как долго сдерживаемые слёзы чертят горячие влажные дорожки по его щекам. Первые трещины в его непроницаемой обороне.       Форвард плотнее сжал губы, когда ворот футболки, резко натянутой Игорем, неприятно резанул по шее. Ему отчаянно хотелось пожалеть голкипера, наговорить всяких успокаивающих глупостей, разделить эту чёртову горечь. А приходилось держаться. Не видеть очевидное, не слышать желаемое, не сказать самое важное, рвущееся наружу – невозможно, но иногда жизненно необходимо. Он ведь капитан, один из лучших, всегда спокойный и уверенный, который ни при каких обстоятельствах не хотел бы выглядеть жалким. И Артём не позволит ему почувствовать себя таким, потому что…       Дзюба отогнал непрошенную мысль, будто она могла ужалить. Только крепче стиснул подрагивающие плечи голкипера. Не всему требуется давать название, не все чувства стоит облекать в слова, не все желаемые действия должны совершаться. Они разъедутся по разным клубам, чтобы через некоторое время встретиться на общих сборах уже кем-то другим. Кем-то, кто неосознанно будет обходить стороной раздевалку стадиона «Фишт», боясь растревожить оставшихся там смутных призраков, застывших где-то между «люблю» и «хватит». Кем-то, кто ни словом, ни взглядом, ни жестом не выдаст случившегося, будто это лишь растаявший по утру сон. Но всякий раз будет на краткий, едва различимый, миг замирать, когда треклятый шнурок предательски выскользнет из рук.