Нефритовый котёнок

      — Что ты имеешь в виду, Геральт?       Я забыла обо всех формальностях. К чему они сейчас? Он копал всё глубже и глубже, черпал те крупинки, которые ему и необходимы. А что мне черпать? Пустоту, наполненную безответными вопросами? Где искать ответы? В чёрных глазах Барвлина, который качался, как лодочка на воде? В серых глазах матери, которая вот-вот вновь закатит глаза и коснётся челом пола?       — Геральт?       — Подожди, Рианнон. — Ведьмак, не отрываясь, смотрел матери в глаза. Как она только не мотала головой, но не могла избавиться от этого златоокого взгляда и не могла найти сил выдерживать его. Я не знаю, насколько сильно шарахнули отчиму по голове, но его будто подменили: был заботлив и внимателен по отношению к матери. Но волком до сих пор глядел на ведьмака.       — Откуда вы знаете об этом?       — Знает что? — спросила я у матери. И с каждой секундой её глаза становились шире и более испуганными, словно в немом молчании Геральта она слышала ответ на свой вопрос. — Геральт!       — Рианнон, иди к Киару.       — Но...       — Никаких «но»! Иди.       «Зараза»!       — Я сказал: иди! — не спасла даже тёмная тень коридора, в которой я решила схорониться и узнать все тайны нашей семьи, в которые почему-то был просвещен неизвестный мне доныне ведьмак. Теперь вид лежащих тел не пугал и не вызывал отвращения. Аккуратно перешагивая через каждого, слушая чьи-то редкие, неожиданные вздохи. Вверх по узкой лестнице, вдоль широкого коридора. В комнату, где ложе осквернено редкими изменами и благословенно зачатием. Туда, где светят лучины в полумраке.       Киар, мой умный мальчик. Как я рада, что ты, воспротивясь своему любопытству, не спустился вниз. Твоя детская психика вряд ли бы выдержала. Хотя то, что нам пришлось пережить за всю нашу жизнь, точно отложило свой нехороший отпечаток.       Сидел себе на полу, закутанный в шитое-перешитое одеяло, которое свет пропускает поднеси его к окну. Играл себе в углу со старенькой деревянной лошадкой, которую выстругал ещё мой отец, дабы скрасить мои серые детские дни. И поныне она хранит следы твоих молочных зубов.       Брат лишь бросил взгляд в мою сторону и дальше продолжил свою игру, кутаясь теплее. Я присела рядом, приобняв его. И он не отпихнул мою руку, как сделал бы обычно. Интересно, кто-нибудь из его друзей знает, какие двойные роли мы играем?       — Вы опять ругаетесь? Я слышал шум.       — Нет. Так, пустяки.       — Зачем он пришёл? — спросил брат, продолжая «скакать» своей игрушкой. А на мой вопросительный взгляд, уточнил: — Ведьмак ривийский. Зачем он здесь?       — Он помог мне. Я думаю, он хочет, чтоб его отблагодарили или что-то в этом роде.       — Что он сделал с Дядюшкой?       — Указал ему его место.       — А что, Дядюшка сидел не на своём месте?       — В каком-то роде.       — И он теперь не будет издеваться над нами? Не будет бить тебя и маму?       — Я надеюсь на это.       Киар что-то хотел ещё спросить, но вдруг сразу весь замялся, заколебался, воротя носом из одной стороны в другую. И казался каким-то напуганный, смущённым. Я же пыталась услышать хоть какие-нибудь звуки из кухни, но те не хотели доходить до моего слуха. Совсем ничего.       — Он же не заберёт меня? — пробубнил Киар после несколько минут нашего молчания.       «Так вот чего ты боишься».       — Нет. Никто не отдаст тебя ему.       — Но ведь ведьмаки за спасение всегда детей забирают! Мне дядя Гравел говорил, что если я ещё раз без спросу возьму у кур яйки, то он меня ведьмакам отдаст!       — Больше верь дяде Гравелу. Если он скажет, что у нильфов земля горшками глиняными плодородит, ты тоже поверишь?       Киар взглянул на меня, как на человека, который сморозил какую-то чепуху. И опять мы замолчали. Он «скакал» своей игрушкой, я же прислушивалась к тишине, надеясь услышать шаги или голоса.       А что если он и правда пришёл за Киаром? Что если он сказал, что не за мальчиком пришёл лишь для того, чтобы успокоить и без того шокированную мать? Если он и вправду здесь из-за него, то мать точно, как росомаха, будет отстаивать своё. Да и я сама ни за что просто так не отдам Киара. А если и заберёт, то меня возненавидят все, ведь я повинна буду в этом. Ещё и неизвестно что со мной сделают.       Отложив игрушку, Киар дёргал концы моей тонкой шали, пытаясь сплести псевдокосу. Странно сопел и был весь румяный.       — Рина, а может ты ему понравилась? И он хочет выйти замуж за тебя? — и зарделся пуще прежнего.       Я рассмеялась:       — Во-первых, это глупости. А во-вторых, он не может выйти замуж. Он может только жениться.       — А какая разница?       Я усадила его на кровать вместе с игрушкой, подтыкая одеяло со всех сторон.       — Мне же нельзя спускаться?       — Нельзя.       — А если я хочу?       — Всё равно.       — А если я хочу писать?       — Киар.       — Или поср...       — Киар! Не шали.       Время текло, подобно густой патоке. И все живущие во мне чёртики так и норовили выбраться наружу. Желание спуститься и подслушать, о чём молвили взрослые, было огромным. Но я вряд ли останусь незамеченной; наверняка где-нибудь оступлюсь, подняв за собой шум, или испугаюсь неожиданных движений или звуков. Или подниму ещё кого-нибудь, ведь ведьмак сказал, что Флоин жив и вполне возможно, что и другие находятся просто в беспамятстве. Мёртвые звуков не издают, а уж тем более и не двигаются. Я сама видела, как у некоторых едва, и всё же заметно, вздымалась грудь, как дёргались от непроизвольных сокращений мышц руки, плечи и ноги. Словно они все спали.       Киар уже перестал дёргать шаль и просто прильнул ко мне на грудь. Может, и он сам пытается что-нибудь услышать в такой тишине?       Что-то явно не так. И это «не так» так и кружило надо мной, подобно коршуну. Это «не так» несёт за собой что-то плохое, голову на отсечение дам. Это «не так» невозможно описать, оно просто питается всеми нехорошими предчувствиями, накопленными за сегодня. Ох, за прожитый день я справедливо могла бы в течение нескольких последующих осушать дешёвую деревенскую брагу с низким градусом и стирать из памяти все воспоминания. Побег из дома по дереву, ссору с Кази; Каю, валяющуюся на полу (хотя это я смаковала бы и смаковала), лысый череп со шрамом и с кинжалом в бедре, расквашенную моську «красавчика», беготню по ночным Стобницам, вонючую подворотню, нескончаемые переживания за мать и брата, побоище в стенах родного дома. И все те четыре года унижений, боли, издевательств, оставленных на благодарность от дяди. И все те чёртовы лапки! Почему Геральт его не убил?! Груз его смерти лежал бы на нём! Мы наконец зажили бы более или менее спокойно! Придушил бы, как курёнка! Ведь явно, что за плечами ведьмака не просто так покоятся мечи и всё его умение не граничится простыми разбиваниями носов.       Сколько уже прошло времени? Сама того и не заметила, как брат уснул и сполз на мои колени. Не заметила и любующегося сим Геральта, стоящего в дверном проёме, с уже привычно скрещёнными на груди руками.       — Пойдём.       Я осторожно уложила брата, промычавшего что-то сквозь сон. Мышью выскользнула из комнаты, прикрыв за собой дверь. В комнате хоть и было светло, но за сегодня каждый из нас многое пережил, и в неспокойный сон Киара вполне мог попасть какой-нибудь кошмар. Уж лучше он проснётся в свете, нежели в кромешной темноте и совершенно один.       На полу всё так же лежали огромные мужские тела, но кто-то растащил их так, что в кухню теперь можно пройти, не опасаясь запнуться.       Мама сидела отрешённой, не подняв и головы. Барвлин выглядел спокойным, держа её ладонь в своих лапищах.       — Так надо, — единственное, что я поймала. Удивило и несколько насторожило то, с какой непривычной интонацией сказал это Барвлин.       Мерзкий холодок проскользнул внутри. Мама подняла голову, и что-то меня напугало в её глазах. Не потому, что они заплаканы до красноты, и радужки в них сильно выделялись и казались чуть ли не белыми. В них было какое-то равнодушие, я даже бы сказала грусть вперемешку со злобой. Посмотрела на меня, и подбородок сильнее задрожал. И не сказала ни одного слова, лишь головой мотнула, вперившись в сцепленные руки. Барвлин гладил её по руке, и мне становилось от этого противно.       Я с укором посмотрела на Геральта. Неужели он довёл мать до такого состояния? В кухню мы так и не вошли; только я хотела направиться туда, как он взял меня под локоть и вывел на крыльцо, заперев за собой дверь.       — Что происходит? О чем вы разговаривали с ними? Почему мама плачет? Что такого обещал мой папа?       — Я забираю тебя из Стобниц.       Я опешила. Вот так новости. Что за чертовщина? Неужто Киар накликал? Ага, хрен ему, ведьмаку.       — Нет.       — Это не обсуждается, Рианнон. Завтра на рассвете мы покинем Стобницы.       — Эть, нет! Не спеши, сударь ведьмак. С чего ты это вдруг решил, что я покину Стобницы? Да ещё с тобой? И почему? Что вообще, чёрт возьми, происходит!       — А ты сама ещё не догадалась? Так нужно.       «Ага, нужно! Присунуть тебе нужно!»       — Решили всё-таки на мою юбку руку поднять?       — Мне по-прежнему нет дела до неё.       Ведьмак испытующе смотрел на меня. Пронизывал взглядом каждую клеточку, стараясь перетянуть на свою сторону. Было до жути неприятно, но прогибаться я не стану. А в глаза всё равно боязно смотреть – поэтому я смотрела на сонную Плотву, стоящую за забором среди других разнопородистых лошадей. Может, вид животного меня немножко успокоит и натолкнёт на какие-нибудь мысли, объясняющие всю необъяснимую ситуацию?       Так и стояли мы некоторое время, окружённые ночью, слушая, как тихо всхрапывали лошади, как едва слышно вздыхал в лесу филин, как слабый ветер шуршал пожухлой травой.       — Я не покину Стобницы, — повторила я вновь, глядя на грязные носы своих сапог. — Если вы, как и Флоин, решили взять меня вместо денег, то ошибаетесь. Нужны деньги – вы их получите. И на сим и простимся.       Всё сложившееся о нём впечатление испортилось. Теперь он встал наравне со всеми мужланами, которые думают лишь «своим» местом.       — Сама подумай: Флоин жив и...       — Вот именно! Он жив! Почему вы не убили его? Прирезали бы его, как остальных, и дело с концом!       — Прирезанных там лишь единицы. Ты думаешь, что всё так легко? Десять против одного, каждый вооружен на отлично, мало пространства, чтоб как следует развернуться и нанести удар. И я не убиваю без на то видимой причины.       Только после этих слов я заметила, как он потрёпан. Волосы несколько растрепались и свисали седыми сальными патлами на лицо. Покрытые уже густой щетиной щёки были украшены редкими засохшими карминовыми каплями. Но куртка его была цела, словно ему не нанесли ни единого удара. Набойки его перчаток были черны от запекшейся крови.       — Я не поеду, и даже не думайте! Просто… Это каким нужно быть глупцом, чтобы подписаться на такое: позволить добровольно увезти себя к чёрту на рога, особенно с теми, кого вообще впервые видишь и слышишь? Не в обиду вам, но о вас, ведьмаках, ходят скверные слухи, так что доверия не особо ждите.       — Ты уверена? За что ты так держишься? За этот городок, в котором кровный раздел развит настолько, что крупные города и вровень не стоят? За дом, где ты держишься как домработница, и только? За место, где тебя гнобят и презирают за глаза?       — Да что вы такое говорите? Как смеете говорить о том, что вам неведомо? Или что, слухов наслушались, как и все?       — Зачем мне набирать слухи из чужих уст, когда могу узнать верную информацию от первых источников?       «Ага, бабки одноглазые – вот все твои источники».       Я ушла, не глядя на него. Это как так можно: заявиться в чужой дом и начать ставить свои условия? Ух, как подкипает злоба во мне!       — Всё? Ты уезжаешь? — Барвлин стоял в кухонном проёме, скрестив руки. Хм, подслушал. Вполне типично для него.       — Не дождёшься.       Отчим скривил свою бородатую моську и скрылся обратно на кухне. Я вошла следом, а за мною и Геральт. Мама сидела за столом, подперев голову.       — Надо заплатить ведьмаку. Где шкатулка?       — Мне не нужны твои деньги, Рианнон. Дело обстоит в совершенно другом…       — Где шкатулка? — спросила я вновь, пропустив слова ведьмака мимо.       — Её нет, — голос матери ещё дрожал.       — В каком это смысле? Где она?       Она подняла свои красные, полные недоумения, глаза:       — Так ты же сама написала: спрятать её. В нужном месте.       — В каком, чёрт возьми, нужном месте? Где она?       — Ну, ты же сама написала записку и лентой своей перетянула. Написала, чтоб я спрятала её, и чтоб мы с Киаром шли домой.       В голове сразу мелькнули слова тёти Граси: «...мальчонка какой-то пришлёпал, передал от тебя, чтоб они домой возвращались, что всё утихло. И в ладошках держал что-то, мамке отдал твоей. Вот и ушли они».       «Ой, дура...»       — Ты понимаешь, что ты наделала? На кой чёрт ты взяла ту записку? На кой чёрт ты доверилась ей? Какого чёрта ты послушала меня именно в тот момент?! Почему ты вникаешь в мои слова лишь тогда, когда тебе это в голову взбредёт? Ты осознаешь, что ты наделала? Ты добровольно отдала все накопленные деньги в руки Флоину! Как ты потом докажешь, что деньги у него, а ни у кого иного? Нет у нас теперь денег! Нет! Чем мы будем расплачиваться с Флоином? Картошкой с морковкой? Где ты возьмёшь такие деньги?!       Как так?... Ну как так? Не стыдно мне, что так говорю с матерью. Не стыжусь и мыслей своих. Она просрала, именно просрала всё! За считанные минуты просрать с таким трудом накопленные и заработанные деньги... Даже по её виду видно, что она до сих пор не может осознать всей глупости своего поступка – лишь сидит, слегка побледнев, и смотрит на меня глазами оленёнка. А внутри меня жгла обида и злость. Она так легко рассталась с моими деньгами и даже не чувствует вины.       — Но это был твой почерк...       — Сама подумай, было ли у меня время написать эту сраную записку, если бы я знала, что Флоин мне почти на пятки наступает! — я сорвалась на крик.       — А ведьмаку-то платить надо, а вот нечем. Остается лишь одно – свалить тебя на поруки ему, — голова, похоже, больше не беспокоила Барвлина, раз ехидничество из него так и попёрло.       — Заткнись, чёрт тебя побери!       Я пыталась успокоиться, но то и дело чьё-то слово, эмоция или движение ещё больше подливали масла в огонь. Больше всего злило молчаливое присутствие ведьмака.       — Геральт, можно попросить тебя о последнем, что бы ты мог сделать для нас? — ведьмак молча выжидал ответа. — Придуши скота, пока он не очнулся. Пусть он унесёт за собой в могилу все долги. Я тогда не только Стобницы покину – да хоть за Синие горы уеду!       — Уж проще тебя придушить или сбагрить кому-нибудь. Один чёрт, пользы с тебя никакой, — сказал Барвлин, оперевшись плечом об грязную печь. — А ты, ведьмак, только попробуй шелохнуться с места. Поляжешь, как и многие, даю слово.       — Что-то мне не кажется, дорогой Барвлин, — я усмехнулась, — что вот после такого он не поднимет на тебя руки. Ведь ты же знаешь, какого это – быть униженным перед обществом. В данном случае – перед собственной ганзой. Только он, в отличие от тебя, не пойдет гасить чувство стыда в ближайшее место, где можно утопиться в алкоголе. Он будет мстить. И мстить очень жестоко. Может хоть это тебя сподвигнет зашевелить задницей?       В глазах отчима полыхнул злой огонь, желваки вздымались и опускались. В голосе его не было ни единой нотки насмешки; был твёрд и уверен. Но и я не собиралась, как обычно, прогибаться под ним.       — Да и вообще. Пора бы вам уже, обоим, туда, куда хотели – в свой Хер Мерхен, или откуда там всякие приблуды, на вроде него, вылезают.       Что ещё за Хер Мерхен? Куда это мне уже проложили дорогу с ведьмаком? Хотя, сколько раз я слышала от отчима, чтоб я катилась на все четыре стороны, хоть и в овраг окраинный. Так что можно особо внимания не уделять.       — Не твой дом, и не тебе меня гнать из него.       — Леонор погонит. Она не меньше тебя, страдалица ты этакая, нахлебалась всего.       — А могла бы и не хлебать, если бы ты вёл себя, как мужчина!       — В конце концов, не из-за меня вы в «застенках» оказались. Так что, вини своего папочку в этом.       — А тебя никто не заставлял переться сюда и брать в жёны женщину с ребёнком на руках!       — Да, с таким ребёнком, из-за которого всё пошло под откос! И это не мои слова!       Я взглянула на мать, но она всё так же отрешённо пялилась на свои ладони, склонив голову. Она будто пустая куколка, из которой когда-то выпорхнула бабочка. И бабочка, отплясав свой единственный день яркой и красивой жизни, ссохлась на холодном камне, оставив после себя лишь куколку и собственный прах. Я глядела на неё в упор, надеясь, что хоть что-нибудь в ней шелохнётся. И она подняла на меня свой взгляд.       — Что? Ты тоже так считаешь? Что из-за меня мы все страдаем?       — В «застенках» мы оказались из-за твоего отца...       — В «застенки» попадают все, кто хоть чем-то не угодил глупым устоям якобы высшего общества. Глупо обвинять его в том, в чем он совершенно не виноват. Или что, ты решила причислить себя к лику голубокровых? А на грязнокровое, на вроде меня и папы, тебя и смотреть противно? Ты говоришь так, будто он тебе чужой человек.       Она странно взглянула на меня и вновь опустила голову. Неужели? Значит, всё-таки чужой человек. Человек, с которым она связала себя узами брака, и боги им были свидетелями. Человек, с которым она делила кров, пищу и ложе, зачав от него дитя. Чужое дитя от чужого человека.       — Значит, всё-таки чужой?       — Рианнон, он умер... — неаккуратно полоснула она словом, как стилетом по тонкой коже.       — И что? Память о нём жива всегда! А ты всё забыла, хоть и клялась быть в радости и печали, болезни и здравии, в богатстве и бедности, любить его и оберегать ваш союз до конца жизни! — Она опять хотела вставить слова о смерти, но я не позволила. — Ты даже должного траура не понесла, как почти сразу же в твоей постели оказался этот! Вот так ты клялась ему в любви?       — Да как ты смеешь так говорить, маленькая ты паршивка?! — Она вскочила из-за стола. — Ты многого не знаешь и не понимаешь, и не тебе упрекать меня!       — Так может, уже хватит? Мне уже давно не девять лет, когда можно было мне врать напропалую! Что такого узнал от вас ведьмак, что решил меня забрать из Стобниц? Говори!       — Отца своего лучше спроси, — съязвил отчим.       — Хватит уже прикрываться моим отцом! Ты вообще выеденного яйца не стоишь! В подмётки ему не годишься! Он сделал куда более твоего!       — Безусловно. Например, в «застенки» засунул.       — Рианнон, только благодаря Барвлину мы живём более спокойно, нежели другие обитатели застенья, — мать, несколько успокоившись, вставила свои слова в защиту Барвлина.       — И что – мне теперь пасть ниц и в ноги этому ненаглядному кланяться? Даже сейчас, чёрт возьми! Гляди, ты опять встала на его защиту! Он что ребёнок малый, что ты всегда стремишься встать за него? Да, мои слова для тебя никогда веса не имели, но так или иначе сейчас они задели тебя. Мне есть с чем сравнивать, потому что не один мужик прошёл через твою постель и только этот, — кричала я, указывая на Барвлина, — сумел задержаться. Ты даже полюбила его, как и сына от него, который всегда был светом в окне, когда я лишь тенью от подоконника, полностью затянутая пылью и паутиной!       Сама того и не заметила, как тугой комок подкатил к горлу, как местами задрожал голос, как глаза начали заплывать пеленой слез. Столько лет я гнала прочь все эти слова и мысли, упрекая саму себя. И как больно сейчас осознавать, что всё это время была права.       — Зачем тебе нужен был ребёнок от чужого человека, к которому у тебя, как оказалось, не лежало сердце? Сейчас ты хоть и негласно, но обвиняешь меня во всех своих бедах, когда моей вины здесь и в помине нет! Не из-за меня, не из-за моего папы вся эта чертовщина началась, а из-за Барвлина, но тебе же плевать! А вы как сговорились – всё спихнули на ненужное дитя! И если ты так страдала из-за меня, то почему просто не избавилась, ведь сколько раз предоставлялись тебе такие возможности? Что дёргало тебя тогда? Стыд? Страх? Мысли о том, что подумают окружающие? Чёрт возьми, да абсолютно любые мысли заботили тебя намного более, чем я!       Первые слезинки побежали по моим щекам, а она лишь смотрела, и в глазах не было ни сострадания, ни раскаяния.       — Вот ты сейчас смотришь на меня, и знаешь, с чем сродни твой взгляд? С ним, — я кивнула в сторону отчима. — Ты родной мне человек с неродными глазами!       Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, и всё страшнее мне становилось. Это уже не один из моих ночных кошмаров. Это суровая явь. Внутри меня рыдала в голос та покинутая всеми, предоставленная самой себе девятилетняя девочка, которую я не хотела выпускать и слушать её правдивые бредни о реальности. И сейчас она, с теми детскими слезами, рассказывала мне всё.       Кто же мог знать, что за одно мгновение, как по щелчку пальцев, можно потерять всё? Работу, друзей, семью. И вместо этого обрести вещи, которые способны принести лишь одни страдания и боль.       — Я не знаю, что такого ведьмак узнал от тебя, что решил забрать меня, да и он вряд ли мне скажет. Неужели ты ничего не чувствуешь сейчас? Тебе плевать, что случится с твоим ребёнком, которого ты взрастила у своего подола? Вижу, что так. Я... Я... Да я не понимаю, что такого должно было произойти, чтобы ты так относилась ко мне! И поэтому... Знаете что? Да пошли вы все! Я последние четыре года то и делаю, что гребу ваше дерьмо! Свою шею под вас подставляю! Абсолютно ни за что! Ты думаешь мне это больше всех надо?! Да пропади оно всё пропадом коту под хвост! Если бы на кону не стояли мои честь и достоинство, которыми Барвлин постоянно откупается, я бы также, как и он, хер на всё клала! А ты… Ты слабая! Ты просто подстроилась под обстоятельства! Тебя бьют, тебя насилуют, а ты и продолжаешь жить, как и жила! Ни ты, ни этот урод ни медяка мне не дали, чтобы хоть как-то помочь откупиться от Флоина! Я знаю, что семье говорить такого нельзя, да и семьи не выбирают, но у меня её, похоже, только что не стало! Я ухожу. Не так, как все прошлые разы, а навсегда. Всё, хватит! Пусть дальше всё так и будет – я была, есть и буду виновата в том, во что якобы тебя втянула, принеся лишь одни страдания. Я ухожу, меня ты больше не увидишь. Теперь твоя семья – это Барвлин и его сраные вреднючие родители, Киар и Флоин. Разбирайтесь с ним сами – ищите деньги, лижите ему пятки, целуйте в задницу, ублажайте! А может, он не вспомнит о вас, если мне так уж не повезёт, так как на его коленях буду лежать я! За чужие желания, интересы и потребности! А в конце концов сгину, и ты тогда сможешь навсегда вырвать те страницы из своей книги жизни, которые связала со мной и моим отцом. Но знай – моего прощения ты никогда в жизни не получишь!       Геральт, всё это время молча стоящий за моей спиной, скрестив привычно руки, проводил меня взглядом, полным негласным сочувствием. Да только есть ли ему сейчас цена?       Я зашла в комнату к Киару. Спит, повернувшись лицом к окну. Лучинки горели и охраняли его чуткий и тревожный сон. Спи, мой некровный братик, ставший родным. Спи, мой хороший. Надеюсь, с тобой не повторится такая же история, если мать вновь затяжелеет. Поцеловав его в лоб, я ушла прочь, стараясь запомнить и сохранить всё в памяти до мельчайших деталей.       Прочь отсюда.       Когда-то я любила этот дом и всё, что с ним связывало. Но времена не те – изменились. Теперь мне здесь не место.       Оно ушло вслед за папой. Навсегда...