Глава 11
27 марта 2019 г., 16:54
А я думала, что будет не всё так плохо.
Шёл третий день нашего конного шествия. И, сказать по правде, всё было вовсе не так, как я себе представляла. Те прошлые два дня мы ночевали под открытым небом. Вроде романтика – ночь, звёздное полотно тёмно-синего неба, яркие желтопузые светляки, спокойные холодные ветра, треск костра. Но нет.
Покинули мы Стобницы через северные ворота. О, стоило видеть лица прохожих! Тройка всадников, облачённых почти во всё чёрное, двигалась гордым клином по главным улицам. Тогда мы серьёзно смахивали на наёмников-головорезов: один с секирой, другой – с двумя мечами, меня так и за женщину не принять. Геральт даже приточил к седлу отцовский клеймор. Оценил и похвалил его, а мне было приятно за папу.
Шли мы сначала трактом, ведущим в Бан Глеан. Погода была к нам благосклонна: впервые за долгое время солнце выглянуло из-за хмурых плотных туч и радовало своим слабым теплом и лучами. Ветер не рвал тряпки, а тихо шелестел полами плащей, жухлой травой и редкой листвой на лысых деревьях, обдувая дороги. А мне было не так тоскливо, даже тогда, когда я бросила последний взгляд на удаляющиеся ворота и крыши стобнинских домов. Шли мы шагом, лошадей даже на лёгкую рысь не пускали. Если бы пустили, я бы точно полетела в придорожные кусты, застряв одной ногой в стремени. Ганс от поры до поры просился на привал, а точнее на «отлив». А вот и первый «минус» – туалет и был в этих самых придорожных кустах. А на всякое ведьмачье замечание о чём-то подцепленном от деревенских девок, Ганс отвечал лишь хмурой миной. А что, а вдруг?
Мне было интересно, как мы пересечём Ликсели и стоял ли там патруль. Вроде не полноводный Понтар, но чем чёрт не шутил, да и мы без подорожных грамот. А я ни сном, ни духом, как сейчас обстояли дела в мире и во всей этой военной ситуации. Об этом спрашивала ведьмака, но тот был молчалив и немногословен. А с Гансом я и вовсе не хотела говорить – он плёлся на хвосте, а когда Геральт не говорил со мной, а это было не редко, и не обращал внимания, он тут же подбивал свои клинья. Шёл совсем рядом, едва ли не стремя к стремени, пытался нагнуться ко мне и что-то шептать на ухо. На моём месте любая девушка начала бы недвузначно хихикать, то и дело, стреляя глазками-васильками в его сторону, прикрывая алый рот аккуратной ладошкой. О, Мелитэле, какую только ересь пишут столичные писатели в своих романах, целевыми читателями которых зрелые тётки. Поэтому, я как брусок-кусок, старалась не замечать его и сильнее натягивала капюшон на голову, чтобы не видеть его полностью. Сначала это его забавляло, мол: «Ммм, хочешь поиграть в неприступную княжну? Ну хорошо, давай я тебе подыграю...» и он начинал шептать столь откровенные вещи, что самой становилось стыдно за то, что слышу это. А потом его начинало бесить, что я никак не отвечаю на его знаки внимания, и он попросту преграждал мне путь, внешне походя на тучку. Тогда-то и вступал в игру Геральт – просто вставал между нами, испепеляя взглядом своего напарника, посылая того обратно на «хвосты». Ганс был видимо не бедного происхождения, раз требовал к себе такого внимания и не привык к отказам и замечаниям, поэтому частенько оставлял меня одну на «хвостах», ровнялся с Геральтом, и что-то ему нашептать-наговорить пытался. Но всякий раз неудачно.
Я же пыталась вести себя тише травы. На вопросы о том, не голодна ли я и не хочу ли остановиться и отдохнуть, лишь отрицательно качала головой, стараясь более непринужденно улыбнуться. Решила, что буду меньше напрягать Геральта своими прихотями и желаниями. Ведь чем меньше привалов мы делаем, тем больше мы в пути и тем ближе к месту назначения, значит, тем быстрее я вернусь обратно. И пусть Стобницы уже давно окутаны белой дымкой дали горизонта, я всё равно ощущала, будто едва-едва покинула городские ворота. И это желание было куда острее другого: покинуть седло. Чёрт, на протяжении всего пути я успела проклясть и обругать всё, что только видела. И кусты, и камни, и деревья. Да всё! Ну почему я не сказала Геральту, что ездок из меня, как из лаптя сапог?! Поначалу казалось всё просто, пока Геральт перенял мою узду, ведя рядом с собой. Но потом всучил мне её в руки, оставив один на один с Черногривкой. Чёрт возьми, как управляться с тобой? Есть какие-то специальные слова или что? На моё скудное счастье пришлось то, что лошадка была не норовистая, покладистая. Но после нескольких часов в седле, мне было плевать какая она, и я ругала больше всего именно её, и, конечно же, про себя. Потому что ноги были стянуты такой болью, что хотелось выть. А ритмичные перекачивания с бока на бок отзывались дополнительными вспышками тупой боли в паху. Про поясницу и зад я вообще молчала. Их я уже не чувствовала, но прекрасно знала, что они саднили не хуже ног. Поэтому и на привалы я не останавливалась и пила меньше воды, потому что знала: я не слезу, а просто выпаду из седла, и на руках поползу к кустикам или дереву.
С наступлением густых сумерек мы сворачивали с пути, направление которого знал лишь ведьмак, и, как лисицы, искали себе место ночлега. Обычно сворачивали в леса и искали себе более-менее «привлекательную» полянку, пока на то позволяли остатки дневного света. Лагерем, в основном, занимался Геральт, охотой – Ганс. А зная, чем он орудовал обычно, особых кулинарных шедевров ждать не приходилось. В первый день он принёс изрубленную чуть ли не на жаркое тушку старого зайца. Да и готовить его вызвался сам. «Такого ты ещё не пробовала. Да и не попробуешь нигде. Фирменное, так сказать!». Да, не пробовала и уже жалею, что взяла это в рот. Вот и давились все то клочками шерсти, то осколками костей, то камушками. И сидишь, хрустишь, вытаскивая полусырые волокна из зубов. То ли дело ведьмачья охота. Геральт расставлял силки, как подобает охотнику, и терпеливо выжидал. Повар из него не ахти конечно, но всё же лучше. Всё-таки есть какая-то прелесть в такой жизни. Сидишь себе, закутавшись в медвежью шкуру, от которой пахло землёй и чем-то кислым, хлебаешь обжигающе горячую полупустую похлёбку из куропатки, заедая всё заветревшимся чесночным хлебом, щуря глаза от яркого огня, согревающего нас. В лесу пищали и ухали ночные птицы, а где-то, совсем далеко, до нас доходило звонкое и тягучее эхо перекликающихся между собой волков. И чем ниже солнце уходило на упокой, чем сильнее оживал ночной лес. Я вздрагивала от любого звука и движения. Ганс то и дело постоянно ворочался, иногда заводил «мужские» песни, и тогда в него прилетал комок грязи или веточка. Сон не хотел брать меня к себе – лишь изредка, подобно стеснительной деве, принимающей ухаживания от местного красавца, подпускал к себе, поэтому половину ночи, а то и всю, проводила я, в основном, в дремоте. Зато вместо него меня блаженно обнимали те, кого я гоню и гнала все прошлые дни.
Мысли. Черти бы их драли. Чем дальше, тем настойчивее они о себе напоминали. Не знаю, что хуже – спать и видеть кошмары или просто лежать, глядя в иссиня-чёрное небо и смотреть все эти кошмары – вот так, как будто наяву. Флоин одной навязчивой мыслью сидел в голове. Несколько раз я подавляла в себе желание развернуть весь наш «кортеж» и драпать в Стобницы, потому что тысячи кошек и бесят скребли душу и танцевали на её задворках. Порой обида на весь мир и тоска по былым временам захлёстывали так, что просыпался во мне тот дрянной, покинутый всеми, ребёнок и начинал скулить, хныкать. А мне приходилось давить в себе все эти всхлипы, рыдания, незаметно утирать мокрые щёки, а после успокаивать дитя, как это делала бы любая любящая мать. Спала я от всего этого урывками, просыпалась уставшей и измотанной, с ноющими ногами. И вновь, как ни в чём ни бывало, обратно в седло.
И всё по кругу.
Вскоре мне осточертела эта «полевая жизнь».
— Ягодка... Ой тьфу. Прости, привычка. Рианнон, ты не устала? — вновь поравнялся со мной Ганс. Сегодня без намёков? Интересно.
Я покачала головой. И, конечно же, врала. Сегодняшний подъём был чуть свет, я так же не выспалась, а завтрак был скудным. И почему-то в голове промелькнула упомянутая когда-то ранее баранина в сыру. Да не урчи ты! А если урчишь, то потише!
— А я по глазам вижу, что устала. Усталые камушки, спинка понурая. Выпрямись, а то как клюка старушья.
— Спасибо за сравнение.
— Нет, ты не подумай, что я специально, чтобы обидеть себя. Просто тяжеловато тебе даётся поездка. Непривыкшая ты к такому образу жизни. Я вижу, как тебе больно слезать с лошади, как трудно по утрам вставать. Тебе бы отлежаться денёк на мягком. Восстановиться, так сказать.
— Интересно, с чего бы такая забота?
— Ну кто, если не я? — гордо заявил Ганс, на что я недоверчиво хмыкнула. — Да ты посмотри на него, — с шёпотом кивнул он на ведьмака, — ты думаешь, ему много надо? Он же как камень – безразличный ко всему. Спит где придётся, шрамы-то менее чувствительны, не ощущает камней, сучков. Ему хоть что дай, съест без разговоров. Ты знаешь, как воняют некоторые его эликсиры? Похлеще, чем с месяц немытая гвардия. Поверь, я знаю, о чём говорю. Он же мутант. У него всё по-другому. А мы – люди, и потребности у нас едва похожи.
— Вот возьми и сам скажи ему всё это. — Кажется, я начала догадываться, к чему он клонил. А не ты ли случаем захотел с денёк на мягком отлежаться? Решил действовать через меня? Ну, рискни.
— Так вся загвоздка в том, что он меня и в грязный грош не ставит. А ты ему в хороший, такой толстенький, кошель золотых монеток стоишь. Он даже в туалет пускает меня, лишь когда тебе или ему самому приспичит. Да и отношения у тебя с ним лучше. Как думаешь, кому он отдаст предпочтение: мужику или ба... девушке-красавице?
Не знаю, хочу ли я время зря терять, идя на поводу своих, и чуточку чужих, потребностей. Со слов Геральта, Ганс – лодырь ещё тот и на постоялых дворах по несколько суток сидеть мог. Но с другой стороны байбак прав. Я и так не пользуюсь своим положением, в которое меня поставил этот нильф. Встаю едва на заре, спать ложусь глубочайшей ночью. Минимум отдыха, максимум пути. Ну что случится, если с денёк мы посидим в уютной, теплой корчме за вкусным ужином? Поспим нормально, умоемся. Я про гигиену вообще молчу! Не к слову сказано, но я последний раз подмывалась в Стобницах! А тут-то как? Один Ганс чего стоит! А одну меня никуда не пускают. Я ж более-менее воспитанная девушка – не предстало говорить о своём интимном при мужчинах.
Все, чёрт возьми, решено!
Ганс довольно улыбнулся. Я слегка пришпорила свою Черногривку. Да-да, мы уже немного привыкли друг к другу, да и я малость освоилась, как верхом катать. И… О, чёрт! Мягче иди, копытное!
— Геральт? — ведьмак никак не шелохнулся и не обратил внимания. — Мы уже далеко от Стобниц? Где мы вообще едем?
— Не так далеко, как хотелось бы. — Вздохнул он устало. — Позади место впадения Ликсели в Понтар. Идём её берегом, и думаю, мы где-то близко к её равнинной середине. Ты же знаешь, что Ликсели – горная река?
«Я этого не знала и до сих пор не знаю, да и на какой хер оно мне сдалось?». Ответила бы так Кази. И сейчас я с ней солидарна. Мои познания географии ничтожно малы, а может и вовсе отсутствовали. Но я, мол, как осведомлённый человек, утвердительно кивнула.
— А далеко нам ещё до... Ммм... Ну до места назначения?
— Далеко. Такими темпами – одна-две недели пути.
Ещё неделя? Чёрт, она казалась мне на удивление чрезвычайно короткой и чрезвычайно длинной. Выдержу ли я ещё неделю такой «степной» жизни? Нееее! Я тогда точно буду пахнуть как копчёная стерлядь! Или уж потерпеть?
— Что? Устала? Можем остановиться, если хочешь, — спросил Геральт, увидев моё выражение лица.
— Лишь самую малость...
Геральт легко натянул узду, остановив Плотву.
— Но не здесь, — закончила я. Ведьмак странно покосился на меня. Мы остановились все. Ганс исподтишка меня подбадривал. А мне стало немного неудобно просить его о простое в какой-нибудь деревеньке.
— Мы можем заехать в какую-нибудь деревеньку? Каэдвен огромен, точно пестрит мелкими хуторами. Просто... У меня сбор заканчивается, а мне он чуть ли не жизненно необходим. Пополнить бы запасы, так сказать.
Врать не хорошо, но я не знала, как ещё подействовать на него. Да я и не врала почти. Сбор и правда заканчивался, а без него я буду как собака все дни и ночи лаять. А это тоже может ударить по нашему времени. Ну чего ты глядишь исподлобья?
Геральт кинул взгляд себе за спину, не оборачиваясь. Сжал сильнее узду, едва поскабливая правую ладонь.
— Ну, добро. Свернём на восток, на тракт, ведущий к Бан Ард. Тут недалеко вроде. Рядом с академией, точно должны быть поселения. А там, посмотрим. Поторопимся тогда.
Мы пустили лошадей в рысь. Ох, как я надеюсь, что мы быстро выйдем на тракт Бан Арда. Да мягче иди!
×××
— Сиди, сами разберёмся. И с этими словами эти двое оставили меня сидеть в корчме со странным названием «Под кедровой лапой». Разве не ветви ели сравнивают с «лапами»? К тракту мы выехали быстро. И всю дорогу до деревни, Ганс хвалил меня, мол, какая ты молодец, умница, красавица. А сам сиял, как лысина на солнце. Эх, лишь бы ты не засиделся тут на несколько дней вперёд. Всё-таки, какими огромными ни были потребности, я хотела быстрее добраться до нужного места. А ещё сильнее – вернуться домой. Первым делом, как мы заехали в деревню, Геральт направился к доске объявлений, стоящей как раз у этой корчмы. Такая же и у нас в Стобницах была, только на торговой площади. И чепляли на неё всякую ерунду. «Продам, куплю, приму в дар, познакомлюсь, отдам замуж дочку». Только зачем их ставят в таких маленьких деревеньках? Она по размеру с лихвой уступает нашим «застенкам». То ли радоваться, что мы пригородные, то ли грустить, что слишком многих отправили туда по глупости людской. Но как бы там ни было, я себя чувствовала тут неуютно. Весь наш внешний вид сам собой отталкивал, люди как-то косо смотрели. Но не осуждающе. И от этого было чуточку легче. Даже плевать, что на меня сейчас смотрели деревенские мужики. А корчма, в целом, неплоха. Меньше «Бокала», не спорю, но тут тепло, сухо, не дуло под полы плаща. А с кухоньки так и расплывался повсюду дразнящий ароматный запах мяса. Раз мы сегодня «гуляем», то может и себя порадовать? Жареной свининкой или говяжьей похлёбочкой с лучком? Ну тише, тише! Я скинула капюшон, отстегнула аграф на плаще, оставив тот накинутым на плечи, и попросту уставилась в окно; смотрела, как Геральт отвязывал седельные сумки, как «капризничал» белый жеребец, вертя головой, как к Гансу прицепился гусь, потому что тот его случайно пнул. А мне и руки поднять нельзя. Тоже мне – нашли княжну. — А чего это такая красавица скучает? Изволите-с составить компанию? «Ну да, куда же без этого?» Тройка местных «ловеласов», по которым ну всяко сохнут девчонки всех возрастов, уселись за стол без приглашения. Хах, я надеюсь, что им не по шестнадцать лет от роду, а то они выглядели ну намного старше. Все как на подбор: все в жилетах овечьих разной степени чистоты, в шапчонках, в шерстяных разнопёрых рубахах. Все небритые, и пахло от них отнюдь не розами. И все уставились на меня, «обворожительно» улыбаясь. — Откуда вы такая красивая к нам пожаловали? Куда путь держите? Чегой не кушаете? А чегой такую красавицу одну оставили? А не выпьете вы с нами, у нас есть очень хорошая настоечка. Ух, как прошибает! Я даже отвечать не успевала, не говоря уже о замечании, чтоб они покинули мой стол. Да я вообще была лишняя в разговоре! Когда они заговорили о настойке, разгорелся спор, на чём лучше настаивать: на клюкве, калине или бруснике? Я и тут ответить не успела, поэтому опять уставилась в окно, устало подперев голову рукой. Разболтались мужики, обо мне забыли. А я узнала, что на калине она горькая выходит и краснеешь с неё, как чёрт; с брусники хмелеешь, как невесть кто. А вот с «клюковки», как добро её прозвали, ну прям не нарадуешься. «Прям как родная идёт!» — Девушка, а вы кошек любите? У меня серая недавно окотилась, котята ну прям бусинки! Мож возьмёте котёночка-то? А то топить жалече как-то. Не желаете посмотреть? «Котята бусинки??» — ...За амбаром серая окотилась... Охо, ну теперь ясно всё! Долго они продержались! — А нам котяток покажешь? — прогремел неожиданно Ганс. Ну наконец-то! Ещё бы чуть-чуть и я бы сама в окно прокричала. — А ну пшли отсюда! Бусинки в штанах держите! — Ганс навис над ними, уперевшись руками об стол. Из-за плеча угрожающе выглядывала тёмная рукоять секиры. Мужички (или пареньки всё-таки, я не разобралась), быстро ретировались, исчезнув за дверями корчмы. И теперь за столом сидела более приятная мне компания. — Да тебя одну оставить нельзя – сразу все слетаются! Ну что ж, — Ганс задорно потёр руки, усевшись рядом со мной, — устроим праздник, так сказать! — Сиди, а то я знаю, какие ты «праздники» устраиваешь, — ведьмак ушёл к корчмарю за едой. Ну, видимо, без свининки. — Эх, ладно. Ради такого можно и потерпеть. А ты, — Ганс закинул мне руку на плечо, прижимая к себе. Ну ничего не менялось. — Просто молодец! Я же вообще не думал, что ты согласишься. Уже прикидывал запасные варианты. А ты всё так четко и аккуратно, Геральт и слова против не вставил! Вот что значит, наказ Мастера! Моё ты золото! — Ганс, язык не распускай. Мы здесь всего на ночь, и после опять тронемся. — Конечно, конечно. Я тебя потом очень хорошо отблагодарю, — Ганс положил руку мне на колено. — Тебе точно понравится. Геральт вернулся к нам с подносом, полным еды, и Ганс нехотя убрал свою руку. Вот облегчение-то. Ведьмак плаща не скинул, даже капюшон не снял, просто молча придвинул к себе тарелку и начал хлебать горячую похлёбку. А мне и ложка в рот не лезла после слов Ганса, который довольным сидел как ни в чём ни бывало. Моя бы воля – треснула бы деревянной ложкой по лбу, чтоб не нёс похабщину всякую. — Сходи к конюху, договорись насчёт фуража. На троих, — сказал ведьмак своему напарнику, закончив трапезу. — Давай тогда деньги. — Я сказал договориться, а не взять. Я потом подойду, оплачу. — Ганс, после таких слов, сразу же похмурнел, фыркнув, резко встал из-за стола. — Ты ему совсем не доверяешь? — спросила я, провожая парня взглядом, который нарочито громко хлопнул дверью, привлекая к себе внимания. — И тебе не советую. Он из тех, кто первым твою голову заложит. Не смотри так. Я знаю, что мы здесь по его прихоти, сказанной твоими устами. Но только ты зачем повелась? Он тебе что-то предложил? Или запугал чем-то? — Нет. Пусть только попробовал бы. Я просто устала. Геральт хмыкнул, что-то пробубнив, уставился на руки. Он не переставая скоблил правую ладонь. Всю дорогу. И до сих пор. — Ты злишься на меня из-за этого? — спросила я. — У меня нет на то причин. Ты не первая и не последняя, кто попадает под его глаз. Держишься дольше остальных, конечно, но, видимо, начала сдавать позиции. Просто знай, что он ни чём не собирается себя обременять. Его заботят лишь собственные потребности. Я взглянула в окно. На фоне Ганса, конюх казался сутулым мальчишкой-подростком в задрапанных лохмотьях. Ну не шёл он в сравнение с этим высоким, крепко сбитым мужчиной. Щетина уже коснулась его щек, придавая ещё большей дерзости и твёрдости его внешнему виду. Я не знала, чем именно он цеплял девушек и женщин – внешними, внутренними или всё же «нижними» качествами, но чёрт возьми, облепляли они его, как осы варенье в знойный день. Даже сейчас я заметила, как женщины поглядывали на него ненароком, хитро улыбаясь, успевая перешёптываться. А он смотрел на меня, улыбаясь лишь одним уголком рта. — Я спросил корчмаря насчёт коек при корчме. Таковые не имеются. Но он предложил свой дом, говорит, постель одна найдется. Потому, с наступлением ночи, пойдём к нему. Ты на кровать, а мы либо в спальниках, либо на лавках-стульях переночуем. Не хотелось мне создавать неудобств, но, думается, это всё же лучше. Не думаю, что нас сейчас бы кто-нибудь принял, широко распахивая двери. И на том спасибо корчмарю.×××
Ганс не появлялся уже второй день. А я полная дура, которая на всё это подписалась. Как и было сказано, с наступлением ночи мы отправились, ведя лошадей за узду, к дому корчмаря, который находился у самого въезда в деревню. Маленький домик, в котором жильцов и без нас хватало: жена, трое мальчуганов от семи до десяти лет, рождённые, видимо, с перерывом в год, постоянно донимающие малышку-сестру, да и престарелая мать, брюзжание которой не прекращалось даже ночью (она и тогда рта не закрывала). Не знаю, насколько низкую цену корчмарь поставил ведьмаку, что он согласился на койку, которая стояла на тесном чердаке. Ой-ёй, а уместимся мы здесь? Корчмарь оказался, в целом, приятным мужчиной средних годов, аккуратный в одежде, словах и поступках. Только с женой не особо повезло. Видимо, яблочко точно от яблони далеко не падает. Когда Геральт ушёл за фуражом, Ганс тут же захотел меня «отблагодарить» на том злосчастном чердаке: и взглядами, и жестами заманивал туда. Грубо потащить меня за руку наверх не давал постоянно присутствующий корчмарь, который чуть ли не хвостом за мной ходил. А Ганс пылил с этого, да только не мог привычно присосаться к фляге, которая пустотой звенела под седлом уже не первый день. Поэтому молча таскал вещи. Я же сидела с девчушкой на коленях и беседовала с корчмарём. От него я узнала, что у них здесь имеется знахарка-магичка, живущая в другом конце, чуть ли не в самом лесу, и что утром он с радостью отведёт меня к ней. «Мне все равно к ней идти, да времени нет, а то моя мне уже всю плешь проела. Мать с костями мучается». Бабка за глаза меня прозвала «ведьминым отродьем», но как говорится, мне к такому роду замечаниям уже не привыкать. Благо, что она ещё ведьмака не видала, то-то ору было бы. На рассвете следующего дня, мы, уже втроём, отправились к знахарке. Видимо, не только мне запасы пополнить надо. Зрелая женщина, но свежая для своих годов, чьи смоляные волосы были сплетены в множество косичек, была увешана всякими веточками, пучками, бусинами. Всё время загадочно улыбалась, поглядывая на нас с ведьмаком. Под таким испытующим взглядом становилось несколько неудобно. Так же смотрел на меня и Геральт, когда мы были ещё во Стобницах... Стобницы... Чёрт, ведьмак! Боги будут тебе жестокими судьями, если ты где-то напортачил! Вернувшись обратно, Ганса мы уже не застали. Зазвенели первые колокольчики беспокойства. Не появился он и к полудню. Ведьмака тоже не было – отправился на поиски пропавшего. А мне лишь оставалось сидеть на скамеечке под окном, и смотреть, как задорно носились дети. Эх, глядишь и сама ненароком вспоминаешь, как до поры, до времени носилась с местной детворой стобнинских застенок. Но как говорится, до поры. Потом умер папа, появился Барвлин, и началась моя клоачная жизнь. К вечеру Геральт вернулся. И по лицу и глазам стало ясно, что теперь он злился не только на Ганса: — Пошли. И нашли мы нашего старого друга в чужом доме, в чужой постели. Дверь нам открыла молоденькая, на лицо приятная, девушка, напуганная вечерними «гостями». На скидку я бы сказала, что она приходится дочкой знахарке – ну очень похожи эти две особы. Из дома несло крепким запахом сивушного перегара. А источник его валялся на кровати, громко храпя и матерясь сквозь сон. Был весь в грязи, будто он перед походом сюда зашёл к свиньям дабы пропустить ещё одну. Сапоги не сняты, постель загажена так, что хоть выбрасывай и стели новое. Зато в стёганке на всех крючках, но в одних лишь портках, и то не запахнутых. На Геральта я старалась не смотреть, потому что и так ощущала негласное осуждение за то, что поддалась на чужой уговор. Замечательная картина. Решили не забирать, да нас бы никто и не впустил с таким «подарком»! Пусть тут проспится, на заре вернёмся. Но я и тут прогадала. На заре его уже не было. Гад! Паршивец! Недоносок! Чтобы хер у тебя больше не встал! Я бы всё ему высказала в лицо, если бы знала, где он сейчас! Пока ведьмак пропадал, я сидела в доме корчмаря, помогая всем, чем могла. А выходить мне нельзя! Тоже мне, нашли княжну-дворянку! Это излишняя опека уже начинала надоедать. Какой только чёрт дёрнул меня ехать? Сидела бы у себя во Стобницах, курам хвосты крутила! Нет же, сиди теперь, и слушай, как бабка поливает помоями меня, знахарку, внучку, да похоже всех женщин, живущих здесь. Я, конечно, помню отцовские нравоучения об уважении, памяти старших и предков, но всему же есть предел. Поэтому сейчас я сидела опять под окном, слушая всю «правду» о себе через открытое окно. Куда? За Синие горы? Эх, бабче, меня и в похуже места гнали во Стобницах. Настроение было крайне паршивым, да ещё все эти взгляды и шепотки исподтишка, добавляли свою толику. Меня это ждёт везде? Неужели люди как-то чувствуют изгоев общества? Мы же внешне ну никак не отличаемся от вас! Кто вам дал право тыкать пальцем и презренно смотреть на нас?! Мы такие же люди! И пусть Стобницы были уже далеко, но я, похоже, до сих пор тащу их поганый шлейф людского недоверия и предвзятости. Хотя приписывать их месту бессмысленно. Это есть в каждом и везде. Да только почему это всё сконцентрировалось именно на мне?! Дерьмовая жизнь. От плохих мыслей отвлекла громкая протяжная мужская брань, раздававшаяся с другого конца поселения. И люди туда прям спешили. Может и мне поддаться всеобщему любопытству? И чем ближе я подходила, тем отчётливее становилась брань. У дома знахарки я свернула налево. И не показалось ли мне, что та проводила меня с той же улыбкой, и, более того, подмигнула? Вот чего-чего, а среди дам мне точно воздыхателей не нужно. Вскоре показалась толпа, которая гоготала от того, что она видела. С каждым шагом становилось всё яснее и яснее слышно, как жёстко поносил кого-то мужчина. Кто же так попал в немилость? Протискиваясь между людьми, я заметила уж больно знакомый плащ. Неужто Ганс? Ну сейчас ты у меня попляшешь! Да только ошиблась. И от того, что я увидела, захотелось провалиться сквозь землю. Ганс, едрить его в корень, вооружившись вилами, оборонялся от четверых, делая пьяные выпады в сторону «нападающих» и горлопанил, что шкуру с них снимет и что мать их хороша, чем забавлял толпу. «Нападающими» оказались ранее мне знакомые пареньки-мужички, которые ещё недавно предлагали посмотреть котят, да круглый и толстый, как бочка, видимо, их батька, который матюкался, как чёрт. А схватку они затеяли в свином загоне, в навозе и грязи. Перепуганные порося носились с ужасным визгом из одного угла в другой, путаясь под ногами, сбивая всех на своём пути. Толпа хохотала, улюлюкала, да только задора никакого не прибавляла. «Вот стыдоба-то...» – подумала я, прикрыв глаза ладонью, чтобы не видеть такое посмешище. — Я тебе ясно сказал: никуда не ходить, — сказал Геральт наблюдая за всей этой печальной картиной. Я взглянула на него. Желваки сплетены в тугие узлы. — И я рада тебя видеть. Ты где полдня пропадал? Его искал? — Я слегка отстранилась от забора, доходившего мне по грудь, потому что один из сыновей решил прекратить игру и поспешно перемахнул через него. Запах и вид оставляли желать лучшего. — Я сам только подошёл. И попыток искать не предпринимал. Денег немного заработал, да только похоже их сейчас отдать придётся, — процедил ведьмак, провожая взглядом промчавшегося порося. — А этот упился до такой степени, что, похоже, белую схватил. И похоже на правду. У качающегося на ногах Ганса было такое лицо, будто перед ним три медведя и выпады стали жёстче. Мне стало не на шутку боязно и страшно за обороняющихся. Одного он хорошо пригрел черенком, что тот упал. От рокового удара парня спас брат, который налетел на Ганса, увалив того в грязь, заставив выпустить вилы из рук. Ганс свирепо зарычал, от чего у меня дрожь по рукам побежала. Я начала тормошить Геральта: — Да сделай же что-нибудь! Он переубивает их там всех! — На что ведьмак и бровью не дёрнул. Ганс распылялся всё пуще и пуще. Перебросив через себя одного из братьев, и осадив другого ударом меж глаз, он вновь взялся за вилы. Я готова была кричать, просить кого угодно о помощи, потому что таким Ганса я видела впервые. И скажу по правде, он сейчас мало чем отличался от Флоина, когда того охватывал бездумный гнев и жажда. Парень стоял на месте, шатаясь на своих двоих, хрипло дышал, поигрывая увесистыми вилами в руке. Батька, боясь пошевелиться, со страхом смотрел на острые зубья своей старушки, которые были так опасно направлены на его живот. Их отделяло несколько шагов друг от друга. Страшная ухмылка коснулась губ Ганса. А у меня душа к пяткам скользнула, потому что я знала, что на самом деле означала эта пародия на улыбку. Наконец-то Геральт шевельнулся! Да только чего ты возишься?! Скинуть плащ – делов-то! Тут счёт на секунды идёт! Ганс поднял вилы. Толпа, некогда забавляющаяся представление, с криками начала разбегаться. Да только помочь никто не отваживался. Они знали, что он сейчас сделает. Геральт попросту швырнул в меня в миг отстегнутые ножны и снятый плащ и перемахнул через забор. Движение пальцами, лёгкий выпад, и мужчину отбросило к забору. Зубья вошли в твёрдое дерево дома. Толпа ещё пуще закричала, женщины бежали прочь, уводя за собой детей. Ганс ведьмака не узнал и за то, что он сорвал все его планы, решил ополчить всю свою злобу против него. Чёрт возьми, на кой ты ножны отстегнул?! Но я зря переживала. Аксий и лицо Ганса приняло привычное для его состояния пропитое выражение. Я облегчённо выдохнула и тут же вздрогнула – удар и Ганс уже лежал лицом в грязи без чувств. Я перелезла через забор, оставив на нём плащ и ножны. Плевать – грязь, не грязь, навоз, не навоз. Братья лежали без сознания, которых я пыталась привести в себя лёгкими пощёчинами, а Геральт помог встать отцу семейства, который потирал ушибленную спину и рассказывал о произошедшем. — Вот спасибо-то, мужик, спасибо! Если бы не ты, то я бы уже точно своего отца увидел на том свете! Ей-Боже, от сердца спасибо! А где Славик? Убил что ли, полоумный?! Нет? Сбежал? Эть, сукин сын! А эти хлопцы как? Живы? Ну добро, молодцы у меня – не оставили отца! Да чё тут произошло? Я этого ублюдка ещё утром у себя встретил, в комнате у своей дочурки – обесчестить хотел её, кобель! Я бы там его прибил, если бы эта дура ныть не начала. «Люблю, батька! Убьёшь его, я, ей-Боже, утоплюсь, прокляну»! Ну я пустил его, пригрев кочергой, как пса. А свою непутёвую закрыл, а то бы наделала делов, дура. А на полудне слышу, шо порося у меня заливаются, как резанные. Кормить, думаю, рано, неужто воруют? Я своих сынов взял, да вилы эти злосчастные в придачу. Выхожу, а этот моих свиней уже чуть не поёбывает! Гульфик припустил, сверкает палкой! Ты представь себе – свинью готов был выебать! Я его и ругаю, и матюкаю, да без толку. А как начал пристраиваться к маточке сзади, да её с моей жинкой сравнивать, мои как через забор перемахнули да с кулаками на него. А этот уложил их, как нехуй делать. А там и я уже вышел. Народ собираться начал, а этот, шут недоёбаный, паясничает! И хвать у меня вилы из рук, увалив в грязь. И... — Дальше я знаю, — прервал его ведьмак. Сыновья очнулись, и, благо, не узнали меня. Встали, едва шатаясь, да отца под руки взяли, провожая того домой. — Ищите бечеву. Повесим его. — Самосуд решили вершить? — спросил Геральт, встав над Гансом, который в своей удовольствие пускал ртом пузыри из влажной грязи. — Какой самосуд?! Это где ж видано, чтобы со старостой так обходились?! О, это совсем плохо. Геральт перешагнул через Ганса, и долго разговаривал со старостой. Тот совсем не был настроен на уговор и его можно понять. Только при виде мешочка он несколько смягчился. Плюнул в лежащего, да ушёл в дом под сопровождением сыновей. А Ганс, похоже, прочухал, что в его сторону плевали – резко открыл глаза, и не разбирая, кто перед ним, бросился на меня, намертво сцепив руки на моей шее, увалив в грязь. Я от неожиданности и испугаться не успела. Геральт отшвырнул его прочь, вновь приложившись кулаком. А до меня дошло осознание того, что я теперь сама как свинья. И что только Флоин так набрасывался на меня. Вспышка жгучей злобы опалила сознание. Оттолкнув руку ведьмака, я сама встала, и твёрдым шагом двинулась к Гансу. Никто. Никто больше не имеет права так себя вести по отношению ко мне! А если и считаешь, что имеешь такую привилегию, то получать будешь в той же степени! Теперь к разбитому лицу добавилась связавшая его всего боль в паху. Засадила бы ещё, если бы Геральт не оттащил. Злоба сошла на нет в его руках и теперь единственным моим желанием было – хорошенько вымыться. И чтоб этот мне на глаза сегодня больше не попадался.
