Нефритовый котёнок

      Тс-с-с, родная,       Тебе не нужно больше слов,       Тебе не нужно быть усталой,       Или в страхе видеть Мир.       Открой глаза…       Лёгкое и холодное дуновение ветра обдало влажное лицо, принеся запах горькой полыни и вереска. Я открыла глаза. Вокруг всё утонуло в абсолютной белизне, лишь дремучая листва крон светлыми тенями высоко возвышалась надо мной. От земли тянуло сыростью и терпко-душистой прелой листвой. Босыми стопами и руками я ощущала холод росы, усеянной по тёмной траве, мягко шелестящей от ветра. Где-то вдалеке гулко шумела скорой рекой вода. Вновь прикрыв глаза, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, наслаждаясь природным безмолвием.       Восстань, Сестра.       Неизвестный голос потянул за собой, и не было ни единой мысли воспротивиться ему. Поднявшись с влажной земли, она тут же скрылась за поволокой молочной дымки. Вокруг столбом стоял тяжёлый и густой туман, и окружающий лес угадывался лишь по серым разводами теней.       Мир будто лишился красок.       Мы знаем, что ты искала,       И Ты нашла.       Иди к нам, Сестра…       Лес охотно разводил свои деревья передо мной, открывая мне дорогу. Томными голосами юных дев Зов вёл за собой, пленив разум. Заворожённая, я пошла за ним, и брела, ни разу не изменив направления. Я не чувствовала боли от впивающихся камней и веток в босые ступни, не чувствовала усталости. Дойдя до реки, я вошла в её ледяные воды. И не было видно ей берега. Но холода не чувствовала и всё брела наперекор бурному течению. Оступалась, падала, уходила с головой под воду. Но шла, без единой капли страха и волнения.       Здесь не щебетали птицы, не пищало зверьё, не стрекотали насекомые. Лес был лишён физической жизни, но был наполнен стихийной, первобытной.       Я будто застала Мир в момент его зарождения.       Река стала мельчать и всё же дала выйти на её пологий берег. Здесь туман начинал терять свою власть, постепенно оседал и исчезал, забирая своё наваждение, отдавая в мир краски. В кончиках пальцев запульсировала кровь, наполняя холодные ладони теплом.       Первое физическое ощущение. И первое ощущение страха.       Раздался шорох.       Первый звук иной жизни.       Из прибрежных высоких кустов в страхе выпрыгнул белый олень-рогач. Да только повалился на бок, запутавшись широкими кустистыми рогами в плетях. Копыта были изранены, а белизна шкуры была испорчена и сильно обагрена. Рогач хрипло ревел, мотая головой из стороны в сторону, ломая ветви, пытаясь освободиться.       Издалека донесся приглушённый переклич собак. Рогач замер; дёрнув ушами, прислушался и взглянул на меня, будто взывая о помощи.       Помоги, Сестра.       Не оставь на растерзание!       Лай становился всё громче, а я не знала, что делать. Зародившийся страх забился вместе с сердцем. Я вглядывалась вдаль, пытаясь увидеть собак, но её горизонт был размыт в тумане.       «Чёртов туман! Ничего не видно!»       Первая мысль, возникшая в голове.       Проснувшееся сознание похоже решило сыграть злую шутку – мне начало казаться, что лай и рык разносится отовсюду, и собачий гон рвётся со всех сторон. Но окружение сохраняло мнимое спокойствие.       «Когда-нибудь я точно поплачусь за свою сердобольность!»       Первое ощущение боли.       Лесной ковёр впивался в исколотые, сбитые ступни. Не думала, что так сильно изранила их! Лай становился всё громче, рогач рвался и хрипел, пока я пытался выплести из рогов колючие плети. Когда мне это удалось, рогач нетвердо поднялся с земли, ткнулся своим влажным носом в мою щёку, и прихрамывая, засеменил прочь дальше по течению реки.       Раздался шорох, проглотивший все остальные звуки.       Из тех же кустов, вырвались три поджарые огненно-рыжие гончие, перескочив через меня. Белый Рогач – вот их цель, которую они настигли столь быстро, не потеряв кровавого следа. Олень припустил, что было сил, как наперерез ещё два пса набросились и завалили его. Гончих становилось больше, и как падальщики на стерво, они кидались на него. Рогач ревел, псы рвали его. Белизна безупречной шкуры сменилась на отвратительный кармин крови. Псы обезумили, бросались друг на друга, занимая места на этом пиршестве. Отчаянный рёв сменился на клокочущие редкие хрипы. Олень равнодушно смотрел на меня, даваясь собственной кровью.       Иди, Сестра.

×××

      — Да проснись ты!       Меня тряхнули в последний раз, приведя тем самым в чувство.       Не могу дышать. Воздуха не хватает.       Согнувшись над полом, я выкашливала всё своё нутро, стараясь избавиться от застрявшего где-то в груди большого комка. Эскель придерживал мои волосы, пока старший ведьмак гремел и шумел посудой. Запрокинув голову, мне нагло влили в рот нечто горькое и вязкое, вызвав приступ тошноты. Дабы я не выдала всё обратно, Эскель, заткнув мне рот ладонью, прижал к себе, сдерживая мои порывы освободиться и отнять его руку от лица. Давилась кашлем, давилась слезами, давилась болью. Весемир подал ведро, и Эскель отпустил меня. Горячая желчь и вязкий вар вышли обратно, опалив больное горло и рот. Меня рвало, выкручивало наизнанку, связывая в тугой узел. Когда всё закончилось, я обессиленно упала на руки ведьмака, тяжело дыша и хрипя.       — Чернота, — старый ведьмак вздохнул, отставив ведро, и кивнул в сторону выхода. Жалким дрожащим комочком я лежала в руках Эскеля, закрыв глаза, отдавая последние силы на дыхание. Ведьмак вынес меня на руках. Меня положили на бок, укрыли. Дали что-то выпить. Я безропотно подчинялась, надеясь, что меня скоро оставят в покое и дадут отдохнуть. Чья-то жёсткая ладонь осторожно ходила по моим спутанным волосам, касалась влажного горячего лба. В спину теплом дышал огромный очаг. Я слышала, что кто-то неясным шепотом переговаривался с кем-то, но звуки меркли, как и свет от огня, позволяя провалиться в зыбкую дрему.       Проснувшись утром, никого рядом не было. Ряд коек был пуст и не убран. Абсолютное безмолвие воцарилось в крепости. Ощущение резкого одиночества дёрнуло сердце, заставив вспомнить тот сон, который в последнее время всё чаще и настойчивее вторгался в моё беззащитное сознание. Всякий раз держал так крепко, не давая сбежать. Этот собачий лай, постоянно преследующий, но не настигающий. Спокойный взгляд чёрных глаз белого оленя, терпеливо смотрящего на тебя, пока ему рвалм глотку сотни клыков. И всякий раз, чья-то беспокойная рука осторожно ложилась на плечо и старалась увести, уберечь.       — Ну всё, всё. Успокойся.       Геральт почти по-отечески прижал к себе, робко поглаживая по спине. Я уткнулась носом ему в плечо, закрыв глаза, позволив забрать мою тревогу.       Ты пришёл ко мне. Как я этого ждала.       Я чуть отстранилась от него, желая увидеть его лицо. Его шрамы, золотые очи, вызывающие сердечный трепет. Белые, по плечи доходящие волосы. Почувствовать в своей руке его ладонь, обжечься об странно горячий шрам.       Я открыла глаза, и желания разбились хрупким стеклом.       Рядом со мной сидел Эскель. Я про себя горько усмехнулась. Проклятие! Моё сознание сыграло в очередной раз злую шутку. Позволяло мне видеть то, что желанно, а потом больно давала по башке обухом реальности. Ведь с того вечера ведьмак со мной больше не заговаривал. А я всё вспоминала. Вспоминала ощущение скорого поцелуя, вся наливаясь теплом.       — Вот, выпей. Полегчает.       Игристая жидкость со странным вкусом, обжигающая холодом глотку и разливающаяся теплом по телу. «Белая Чайка». Какое странное название для ведьмачьего эликсира.       Я вновь легла. Эскель укрыл меня одеялом по самый подбородок. Мы молча смотрели друг на друга, ожидая, когда «Чайка» принесёт успокоение и лёгкие видения. Глаза едва щипало от наворачивающихся слёз. Жаль, что так всё заканчивается, но разве я не привыкла терпеть поражение по всем фронтам?       Я перестала ждать весну.       Я ждала только облегчения.

×××

      Я думала, что всё налаживается.       Первые колокольчики тревоги прозвенели во время очередной тренировки. Мне показалось, что я пропустила удар, открывшись справа. Резкая боль стрелою вонзилась под бок, сбив дыхание. В глазах потемнело, я завалилась вперёд, но Эскель успел подхватить меня. Какое-то время я просто висела на его руках. Я видела, что ведьмак что-то говорил, что-то спрашивал, но смысл слов не доходил до меня. Им было принято решение закончить тренировку. Отведя меня на кухню, он рассказал Весемиру о случившемся, за что был удосужен взглядом, полным недовольства и порицания. Мне дали выпить нечто горькое, обтянули тугими повязками всё, что было ниже груди и до самой поясницы, и отправили лежать на ведьмачьей койке до вечера. Да и на ночь Эскель уступил свою постель.       За строгостью и серьёзностью внешнего вида Эскеля скрывались, но порой просачивались простые, людские чувства, которые ставили под сомнения все слухи, которые распускали тысячеустно по миру касательно ведьмаков. Общее дело, которое заставляло нас проводить время вместе чуть ли не по целым дням, успешно сокращало дистанцию меж нами через мои синяки и кровь. Ведьмак стал мягче, давал мне всё больше поблажек. Его необычная внешность сталась привычной и не действовала на меня ручником. Эскель стал третьим человеком, после Барка и Геральта, в компании которого я чувствовала себя в безопасности и спокойно. Ведьмак оказался очень рассудительным и внимательным в словах и поступках. Исчезла какая-то осторожность по отношению ко мне, и как мне показалось, ему от этого стало несколько легче. Очень часто мы коротали вечера за разговорами, воспоминаниями. Я очень поверхностно рассказывала о своей жизни, и дело было не в недоверии. Просто я не хотела бередить свои старые раны. Тренировки и вечера за одним столом с ведьмаками под похабные байки, рассказы о былых временах и заказах, умело сокращали время ожидания, не давая погружаться в себя. Более того я начала снова улыбаться. Но видимо богам становилось донельзя противно, когда я ощущала себя более-менее нормально.       Окрепший с различных травок и эликсиров организм должен был дышать силой и энергией, как это было ранее. Теперь же я выдыхалась раньше обычного. Сил и запала катастрофически не хватало. Я пыталась держаться из последних сил, ведь Эскель ещё на первых порах сказал, что во время тренировок все свои дамские капризы я должна откладывать на второй план. Но это становилось непосильной задачей. Казалось, что меня надели и без того узкий стальной нагрудник и неведомый кузнец правил его буквально на мне. Даже просто дышать становилось всё сложнее. Постоянная одышка, тревожный сон, непонятная усталость начали сказываться на внешнем виде. Я бледнела, худела. Глаза начали западать, исчезло их сияние. Волосы тускнели и начали лезть, отчего мне стало до горького обидно. Моя густая роскошная грива, которой уже как пятую зиму не касались острые лезвия, превращалась в редеющую паклю, годную только для того, чтоб законопатить щели.       Внешние изменения стали заметны и другим. Весемир грозно настаивал на прекращении моих занятий. Да и я сама уже была закончить всё это. Я начала проводить дни и ночи в лёжку под действием эликсиров. Но становилось только хуже.       Я начала харкать кровью.       В дни ясности я ругала саму себя. Ну почему я всегда кому-то валюсь в руки тяжкой обузой?       «Могла бы и не валиться, и не доставлять всем и каждому неудобства. Скажи спасибо Судьбе и нежданному Предназначению».       Так хотелось скрыться ото всех, остаться со своими бедами один на один. От негласных сочувствия и жалости становилось только тошно, как и от собственной беспомощности.       Я замерзала. Дышащий огнём очаг, обилие шкур и ветхих одеял не грели. Нутро горело, ныло, забирая оставшиеся крупицы сил на бессмысленное поддержание жизни. Как досадно и обидно – я закончу свой короткий век, в богами забытом месте, вдали от родных и близких. В лучшем случае, ведьмаки меня похоронят где-нибудь под холмом, закопают в мерзлую, каменную землю, помянут и всё. Вот так и завершиться моя бесславная жизнь. И непонятно, отчего бегут слёзы – от боли или от печали. Всё настолько перемешалось.       Дыхание становилось неглубоким, редким и спокойным. Я перестала дрожать и чувствовать холод. Меня накрывало ощущением безмятежности и лёгкости, перед глазами вместо привычного полумрака крепости возникал уже знакомый густой туман, и тонкие девичьи голоса уже шептали на задворках разума.       Меня ждали. Преданно звали. И я безропотно, в который раз, была готова пойти на их Зов.       Жёлтая вспышка света резанула по глазам. Меня грубо перевернули на спину, и кто-то вцепился в шею.       Неужели кто-то из ведьмаков решился прекратить мои страдания? Но не таким же способом! Мне и так дышать нечем! Мне и без этого трудно и плохо! Полосните вдоль по венам, влейте отраву! Но оставьте разрозненное тело в покое!       — Dit'ef, mo luned! Dit'ef!¹       Я широко распахнула глаза.       Нет, нет, нет! Сознание опять решило посмеяться надо мной?!       Над собой я увидела испуганное лицо Марковира, вцепившегося в моё горло.       Дыхание перехватило. Он смотрел мне прямо в глаза, едва кивнув. Я слабо дёрнулась. И вдруг по телу стремительно побежало нечто тёплое. По ногам, рукам, заплетаясь в узелки, как бы насыщая и придавая сил. Звуки стали оглушающе резкими, перед глазами исчезла пелена белёсого тумана. Я глубоко вдохнула. И не услышала, не ощутила противного клокотания в груди.       — Dearme, mo luned.²

×××

      Я проснулась. Ничего не понимаю. Это был сон? Или опять под действием «Чайки» реальность перемешалась с иллюзиями? Пристав на локти, я всё больше убеждалась, что случившееся не было игрой моего больного воображения. Тело ныло, но не той разрывающей болью, от которой хотелось реветь. Ныло от того, что отвыкло от каких-либо движений, ведь днями ранее я и руками едва могла пошевелить. Необычнее всего оказалось то, что я не была на первом этаже. Кто-то перенёс меня. Я была в гостевой, в той самой, где я впервые встретилась с чародеем. Белый свет лился в комнату через распахнутые двери балкона, но в комнате не было холодно. Столы были пусты, мои вещи были ровно на тех местах, где и были оставлены. Ничего не прибавилось и не убавилось. Только прикроватная узкая тумба была установлена пузатыми скляночками, многие из которых были пусты и вскрыты. И что более удивило: в изголовье стоял резной бронзовый подсвечник, в который, вместо свечи, был возложен кусочек кристалла, сияющий переливчатым пурпуром.       Нет, это точно не ведьмачья штучка.       Значит не сон. Он и вправду здесь.       Раздался слабый щелчок, и дверь открылась. Челюсти враз стиснулись.       Это был он.       Моё якобы «Предназначение», облачённое в длинную, бурую меховую накидку.       — О, ты наконец очнулась? Как себя чувствуешь? Рианнон, ты чего?! — Чародей едва успел уйти вправо от полетевшей в его сторону склянки. Да, очнулась! И у меня прекрасное самочувствие и состояние, чтобы устроить тебе те бури и камнепад, которые ты нам оставил здесь на подарок! Я со злостью швыряла в него жалкие бутылочки и баночки, которые оставляли на полу мокрые пятна и хрупкие осколки.       — Стой! — крикнул Марковир, выставив руки вперёд. — Рианнон, прошу – поставь менору на место! Швыряй что угодно, но не её!       Кристалл опасно задрожал в гнезде и теперь сиял кроваво-красным цветом. Под рёбрами резко закололо, заставив едва опустить занесённую руку. Марковир сделал короткий нерешительный шаг вперёд, я резко замахнулась вновь. И меня так скорёжило, что ничего не оставалось, как вернуть злосчастную железку на место и рухнуть обратно в постель, тяжко вдыхая.       Недолго музыка играла, недолго бард плясал. Да почему час от часу не легче?!       Надеюсь, ты счастлива, криворотая? Даже на последних строчках моей жизни ты не ставишь точку, а чёртовые запятые, восклицания и вопросы!       Тело вновь оплели некие нити, вернув на короткое время силы, позволив вновь открыть глаза. Заметно побледневший чародей был уже рядом со мной, устанавливая кристалл, который приобрёл свой первоначальный цвет.       — Больше никогда так не делай, — он гневно отчеканил каждое слово, усаживаясь ко мне в изножье.       — Какого чёрта ты здесь делаешь?! — прорычала я, дернувшись в его сторону. — Как ты вообще посмел заявиться сюда после того, что натворил?!       — Рианнон, прошу, успокойся. Тебе нельзя нервничать.       Ох, какая забота! Вы поглядите только! Как однако ты вовремя! Да провались ты со своим приглядом!       Под бок вновь кольнуло, а нильф что-то беззвучно нашептывал, неотрывно глядя на кристалл, цвет которого начал снова приобретать красный оттенок. Чаровничает? Это что теперь получается – он меня с кристаллом повязал?       — Спокойно. Ни к чему я тебя не привязывал. Только подсоединил. Иначе ты бы загнулась неделей раньше. Хочешь протянуть подольше – меньше нервничай и дёргайся.       Он спокойно взглянул на меня. Бледность медленно сходила с благородного, безукоризненного лица. Такое совершенное, что аж противно до дрожи. Все его естество запаливало во мне злость. И вот опять – он вторгся в мою жизнь, в её ход вещей, не спросив: а нужно ли мне это вообще. Загнулась бы и дела с концами.       — А тебя кто вообще просил? Ты себя кем возомнил, решив, что можешь распоряжаться моей жизнью?       — Рианнон, жизнь и время – это не те ресурсы, которые надо растрачивать бездумно. Ты уже должна была это понять не единожды.       — Ты сюда заявился, чтоб мне ещё морали читать?       — Нет, — усмехнулся он. — Это не самая веская причина, чтобы так рисковать: прервать аудиенцию с императором и ставить портал сюда из пыльного подвала.       Ну и сидел бы дальше на адуенциях своих! Никто тебя сюда не звал и ждал. Ты ещё мне пожалуйся, как тебе тяжко на бархатных кушетках сидеть!       В комнате воцарилась тишина. Он делал попытки заговорить, но всякий раз сдерживал себя. Мы смотрели друг на друга, и моя злоба сменялась на горькую обиду. Почему ты меня здесь оставил? Зачем заставил всё это вытерпеть? Ведь тебе же было известно, куда бы я вернулась из Каэр Морхена. Даже если бы меня сломило в Стобницах, то последние дни я бы провела с близкими. А так дала Барку и Киару ветхую надежду тем письмом, что вернусь домой. До Йуле… Черт!       Всё складывалось хуже, чем когда-либо.       — Прости меня. Я не мог предположить, что так всё сложится.       — Знал бы ты, как жалко это звучит из твоих уст, — сказала я, тихо всхлипнув, опустив глаза. Не хотелось рыдать, не хотелось кричать и проклинать его. Внутри была лишь пустота, укрытая приевшимися болью и горечью. Я взглянула на кристалл.       Удивительно. Моя жизнь сейчас повязана с этим камушком в железке. Неужели ты специально только и делаешь мне назло, лишь бы не отпустить от себя?       «Если уж на то пошло, если он лишь одной магией способен поддерживать жизнь в бренном теле, то он всяко мог бы избавить тебя от этого недуга», — говорил правдой мой внутренний голос.       — То, что тебя жрёт, не лечится. От этого становится всё более тошно, что я не могу тебе помочь.       — В таком случае, ты не задумывался, что мне не нужна такая помощь? Что нужно всё принять и оставить как есть? Что если я для себя уже решила?       — Ты не решила. Не обманывай меня, себя – тем более.       Ему не было важно, что я решила, с чем смирилась. Важно было то, что он решил и что хотел изменить на свою пользу.       — И что, ты теперь до конца моих дней будешь сидеть подле меня и поддерживать магией? Ты не такой всесильный, каким хочешь казаться.       Как он вообще узнал обо всём этом? Мы же по разным сторонам света. Или всё случившееся было запланировано изначально? И стоило плану пойти крахом, как сразу здесь оказался ты?       К Геральту накопилось слишком много вопросов.       — Я и не старался. — Он с неприязнью взглянул на меня, словно я ударила по больному. Но взгляд быстро принял изначальную нейтральность. — Рано или поздно, тебя сожрёт либо болезнь, либо магия. Пока что твой организм очень положительно её принимает. Но у всего есть свой предел насыщения.       — Рано или поздно — это…       — От силы: один-два месяца, — ответил он, не дав мне закончить. Меня обдало холодной дрожью, сердце подпрыгнуло к горлу и забилось вдвое быстрее. Два месяца... Придёт Бирке, начнётся таяние и почкование.       В рассвете долгожданной весны я встречу свой последний закат.       Откуда во мне так много слёз? Так много жалости и сострадания к самой себе?       Он аккуратно накрыл мою ладонь своей. Я почувствовала некоторую вибрацию и напряжение, но меня это не всколыхнуло. Не было злости и отвращения, что он прикоснулся ко мне. Чернота росла и выгрызала всё внутри. Марковир с трудом сглотнул, дёрнув головой, с придыханием сказав:       — Но есть всё же шанс вновь обыграть смерть.

×××

      Я лежала на кровати в темноте первого этажа и слушала лишь отголоски разговора ведьмаков с чародеем уже на повышенных тонах. Было странно, ведь больше всех бранно возмущался вредный и равнодушный ко всему Ламберт.       Правильно ли я поступаю?       — Ей в обоих случаях заказано. Если есть шанс отсрочить, то почему им не воспользоваться?       — Уж лучше так помирать, нежели в тех муках, которые ты ей благополучно готовишь!       — Ты думаешь, что, пересытившись магией, она просто закроет глаза и спокойно испустить дух? Или что рак не выжрет её вконец?       — Другого варианта вообще нет? — тихо и спокойно спросил Эскель.       — Нет. В мире пока нет лекарства от этого.       — А что говорит сама Рианнон? — спросил старший ведьмак.       — Она согласна.       — Естественно она согласна! Ты просто не дал ей выбора! Ты же точно не стал посвящать её во все тонкости! — продолжал возмущаться Ламберт.       — В этом больше нет нужды. Она всё услышала, — закончил Геральт.

×××

      Следующие дни стремительно пролетели мимо меня. Марковир не отходил от меня и «насыщал». От магии я самым натуральным образом распухла, возымев почти первоначальный вид. Стоило кому-то из ведьмаков подойти ко мне, как на груди у каждого медальон начинал рвать серебряную цепочку. Марковир надеялся, что эти запасы помогут мне в неожиданный роковой момент и облегчат всю работу. Периодически он исчезал в вспышках порталов и быстро возвращался с мешками, склянками, книгами. На столе снова собралась уже новая стеклянная установка, за которой он сидел денно и нощно. Растворы в ней кипели, исходили паром и вредно шипели. Оставалось только гадать, что они сделают, попав вовнутрь. Ведьмаков я тоже видела от сих до сих; они также куда-то пропадали и возвращались либо все в снегу, либо в пыли и грязи. Как много мороки из-за какой-то незнакомки, которую притащили неизвестно зачем и оставили на произвол судьбы в ведьмачьей крепости. Которой во всех случаях красочно исписан скорбный исход. Которая лишь по случайной воле богов может выжить при таком печальном состоянии.       — Вы что собираетесь меня в него заковать? — в ужасе спросила я. Ровно в центре огромной залы стояло некое подобие стола, но мне оно почему-то напоминало предмет для пыток. Я не удивлюсь, если у него есть крышка, закрыв которую неказистый столик превратиться в металлический решетчатый гроб. Металл изъела вредная ржавчина, креплениями для рук и ног ужасно скрипели даже от случайного движения. При огромном желании можно хоть всё тело стянуть в ремнях, лишив какой-либо возможности движения. Почти чернильная темнота старой крепости, постоянно вздыхающей и посвистывающей, только сильнее действовала на мой рассудок. Обилие свеч старательно освещало мрачный стол и стеклянные сосуды с неизвестными переливчатыми растворами, установленными в изголовье. И вокруг стола стояли ведьмаки, лица которых были искажены то ли робким пламенем свечей, то ли моим помутившимся сознанием. Заложенные самой природой, проснувшиеся инстинкты отчаянно вторили, пытаясь воззвать к гласу рассудка и обратить всю меня прочь.       И осторожная безукоризненная ладонь, покоящаяся на моём плече, едва подталкивала сделать шаг к невозврату. Во взгляде каждого скользил молчаливый вопрос: ты абсолютно уверена в том, что ты сейчас хочешь сделать?       Знала бы я ещё ответ на этот вопрос.       Тонкой кожей я ощущала обжигающий холод стальных прутьев, лёгкую шершавость досок, на которых я лежала в одной лишь белой сорочке.       Последний раз скрипнули крепления, чьи ремни прочно схватили меня.       «Это только ради твоей же безопасности».       Последний раз проскрипели стеклянные краны.       Я закрыла глаза. Сейчас же подходящий момент начать молиться?       Перетянули жгутами предплечья рук, заставив работать кулаками. В нос закрался резкий запах спирта. Влажное касание к сгибам локтей. Неприятные два укола: что-то вогнали под кожу.       Последний раз я открыла глаза. Марковир оглядел всех присутствующих. Взглянул на меня.       И открыл первый сосуд.

×××

      Вокруг простиралась белая дымка.       Не понимаю. Я опять сплю? Или вновь потеряла грань между реальностью и видениями?       Нет, не сон. Я ощущаю себя, как-то не так, но ощущаю. Поскольку знала, что ждёт меня за этим туманом, я ждала звуки иной жизни. Вот сейчас раздастся зов дев, который толкнёт в спину и позовёт за собой. Потом река, а после, откуда не возьмись, выбежит белый рогач, а за ним адова свора огненно-рыжих псов.       Но не было слышно ничего, кроме приближающейся шуршащей поступи. Я вглядывалась в туман, едва улавливая размытый человеческий силуэт. По мере его приближения, туман редел, обнажая взору окружающий бледный лес, более чётко вырисовывая фигуру человека. Мужчина, высокий и широкоплечий, одетый в богатый кунтуш, который был мне до боли знаком, как и многое другое. Едва отросшие волосы медного цвета от природы, казались почти седыми в этой дымке. Бледный шрам, рассекающий правую бровь. Шрамик на переносице прямого носа. Тяжесть нижней челюсти, скрытая за густой бородой.       Возраст давал о себе знать, рассыпав редкие тонкие ниточки морщин по его лицу. И только глаза горели ярким нефритовым светом, над блеском и теплотой которых всепоглощающий туман не был властен.       Прошло столько лет, а я до сих пор помню тебя таким. Как и длинный уродливый рубец, растянувшийся прямо под кадыком, который когда-то и отнял твою жизнь. Отнял тебя у меня.       Я совсем не понимала свои ощущения и что чувствую. Глаза сильно щипало, а сердце ужасно щемило, но я не могла отвести от него взгляда. Я горько усмехнулась:       — Нет. Неправда. Ты морок. Ведь ты же умер.       «Это точно сон. Только во сне ты ко мне приходил».       Отец медленно подошёл ко мне, как бы сам не веря во то, что перед ним стою я во всём своём естестве. А я была готова уже захлебнуться в своих удушающих слезах, потонуть в тоске и отчаянии.       «Ну зачем сознание играет со мной такие злые шутки? Лучше уж видеть умирающего оленя и своры диких псов!»       Он притянул меня к себе, обнял как детстве, уложив мою голову к себе на плечо. Отнял моё дыхание, обжигая теплом. Простым человеческим теплом! Чувствовала, как часто и прерывисто он дышал, как на мою макушку осыпались тысячи поцелуев, как крепко он прижимал к себе. Я не выдержала: с раздирающим рёвом вцепилась в него, не веря в свои ощущения и самой себе.       Папа. Живой…       — Дочка… Свет мой! Жизнь моя!

×××

      — Кончай! Ты ей сейчас все рёбра переломаешь!       — Нет! Нет! Ещё можно всё исправить! Всё исправить! — Геральт и Ламберт силой оттаскивали обезумевшего чародея, который так отчаянно не желал расставаться и отпускать своё Предназначение, жизнь которого так скоро выходило из разбитого тела девушки.       Эскель быстро перекрыл вентили опустевших сосудов. Весемир пытался прощупать слабый пульс на бледной тонкой шеи, резко очерченной тёмной синевой сосудов и вздувшихся вен. Понимая, что пульс, нагло сбегающий от пальцев, становился всё тоньше и тоньше, что каждая секунда может стать той последней и роковой, два ведьмака приняли очередную попытку доказать Старухе, что сегодня не её черед.

×××

      Окружение нисколько не изменилось. Всё ровно так, как я видела и помнила. Только я никак не могу определиться: реально ли это всё?       Даже если это очередной плод воображения, то я готова довольствоваться и вкушать его до скончания времён.       — Ты так выросла. Я ведь помню тебя ещё стригунком! — папа устало улыбнулся, убрав прядку волос с моего лица. — Такой красавицей стала. Совсем как мама.       — А мне наоборот все говорят, что я больше на тебя похожа.       Несколько укололо, что он вспомнил про маму. Стоит ли рассказывать о том, как разительно изменилось её отношение ко мне после его смерти? Стоит ли вообще вытаскивать ту грязь и чернь, омрачая такой прекрасный момент?       Мы стояли на берегу скорой реки и не могли просто оторваться друг от друга, избавиться от обоюдной голодной тоски друг по другу. Когда-то давно я едва доходила ему до пупа, хваталась за его ноги и цепким бельчонком путешествовала по застенкам. Теперь же моя голова покоилась на его широкой груди. Отец всё не желал выпускать меня из рук, как и я. Мы вспоминали моё детство, забавные случаи из жизни. Но воспоминания были ровно до моего девятилетия, и когда я рассказывала что-либо из недавнего настоящего, то больше вгонялась в сомнения.       — Вы до сих живёте во Стобницах? — несколько удивлённо спросил отец. И на мой утвердительный глухой ответ, его лоб исчертили хмурые морщинки, а глаза потемнели, ввергая меня в ещё большие сомнения. Я очень прозрачно, с огромными дырами в повествовании, описала ему, что представляет моя настоящая жизнь, умалчивая все её чёрные подробности. Рассказала о Барвлине и Флоине, о Киаре и Барке. Рассказала о том, что мне теперь известно, как и каким Предназначением он связал меня с Марковиром. И что это Марковир учинил за последние пару месяцев моей жизни.       Отец стал подобен буре. Какое-то время мы стояли абсолютно молча, и я уже начала жалеть, что не запрятала свой язык за зубами.

×××

      — Давай, зараза! Чёрт возьми, я не позволю тебе так скоро сдохнуть! Ты ещё нужна здесь! Нужна!       — Геральт, Ламберт! Пустите его! А ты не рассиживайся! Питай её! Питай!

×××

      — Эх, — вздохнул Агнар, — если бы я только знал, что всё так сложится, что подпишу тебя на такую долю, то ни за что бы не согласился на его помощь.       — Какие у нас с тобой похожие мысли насчёт моей жизни, — скорбно усмехнулась я, и была готова вновь заплакать. Я отвернулась к реке, сморгнув навернувшиеся слёзы. Это сложно. Сложно и невыносимо больно рассказывать ему всё это, видеть этот тихий и бледный ужас в его глазах.       С другого берега пила воду белая олениха, а рядом резвились два маленьких олененка с чёрными пятнышками на боках.       — Пап, что это за место?       — Это Аннун, свет мой. Место, где рождаются, соприкасаются и умирают Миры. Здесь души умерших уходят в места их посмертного существования.       — Что? — торопливо спросила я, упустив из внимания начало, зацепившись за конец. — Это значит, что я умерла?       — Значит. Но не совсем.       Я недоуменно склонила голову в бок, требуя больше объяснений от отца.       Похоже, план Марковира пошёл крахом.

×××

      — Твою мать!       Марковир рухнул на пол, содрогаясь в рвотных спазмах. Чародей громко хрипел, пытаясь сделать слабый вдох спасительного воздуха. Кровь ручьём бежала по бледным губам и подбородку, орошая пол.       — Черт возьми! Геральт, помоги ему! Он выжег себя полностью! Не хватало нам ещё одной смерти! Оттаскивай его! — командовал старший ведьмак.

×××

      Не может быть…       — Ты видела? — спросил меня отец. Я лишь пожала плечами. Не могу сказать точно: что-то едва мелькнуло перед глазами, что-то несуразное и неясное. — Вот поэтому и «не совсем». Ты находишься на грани – между жизнью и смертью. — Он тяжко вздохнул, упавшим голосом сказав: — Истории повторяются.       — Какие ещё истории?       — Иди ко мне.       Отец крепко обнял меня. Я не понимала скрытого смысла его слов, который он пытался до меня донести, резкой смены настроения и этого странного тона.       — Папа?       Отец нехотя отстранился, не выпуская меня из рук. И я увидела скупую слезу, быстро скрывшуюся в густой бороде:       — Тебе пора, Рианнон. Тебе пока здесь не место. Ещё не подошёл тот час, когда я сопровожу тебя в Залы. Свою единственную гордость.       — Что? Но я не хочу! Не хочу возвращаться туда! Забери меня, прошу! Не прогоняй меня! Я же не смогу без тебя!       — Рианнон, я бы всё отдал в этой не-жизни, чтобы оставить тебя рядом с собой, прекратить твои стенания, беды и печали. Но я, увы, не властен над этим. И снова тебя забирают у меня.       — Папа!       Он исчезал, истончался в моих руках, превращаясь в белую развевающуюся дымку. Его голос начал отдавать гулких густым эхом, а всеобъемлющая пустота начала трещать и осыпаться крупными осколками матового стекла, кутаясь в непроглядный ледяной туман.       Это было страшнее, чем всё, что-либо было в моей жизни до этого. Я кричала, в слезах звала его, мечась по сторонам и загребая туман руками.       Я вновь стала той маленькой Рианнон, у которой забрали отца. Едва обретя, я вновь теряла единственное и дорогое. Что забрало у меня всякую волю к жизни.       — Рианнон! — я ощутила, как папа крепко сжал моё запястье, забирая меня с этого холодного перепутья между жизнью и смертью. Его тепло. Человеческое родное тепло. — Дочка! Пообещай мне...       — Ни за что! — я захлёбывалась слезами, цепляясь за его руку. — Я не вернусь туда!       — Ты должна! Твой земной путь ещё не окончен! Придёт время, и я наконец сопровожу тебя! Помни одно – я всегда был, есть и буду с тобой. Папа всегда рядом, помни это! Ты мой огонь, мой свет, моё солнце. Ты лучшее, что было в моей жизни. Ты – моя жизнь. Я люблю тебя...

×××

      — Эскель, хватит, — Геральт коснулся плеча своего друга, которые давно были стянуты дрожью от напряжения. — Тщетно. У неё уже глаза помутнели...       — Этого просто не может быть... — тихо прохрипел ведьмак, глядя на тело, жутко раздразнённое эффектом мутаций и спасения. Бледно-синюшное, в множественных пятнах страшных гематом, возникших увы не от ударов, а лопнувших сосудов. Такое хрупкое тело, и вынесло такие страдания...       — Я поищу, во что её можно завернуть, — упавшим голосом пробасил Весемир, смирившись с поражением перед Старухой. — Ламберт, Койон. Возьмите лопаты, поищите более-менее пригожее место. Похороним бедную девочку...       Трое ведьмаков, испепеляя взглядом чаровника, удалилось. Эскель опустил веки, так и оставшись стоять у стола.       — Ну что? Добился своего? — Геральт присел рядом с чародеем на пол. Марковир, едва, но все же начал приходить в себя и опустошённо глядел то на ведьмака, стоявшего возле его Предназначения, то на свои ладони, покрывшиеся огромными сочащимися волдырями и кровавой коркой. — Ну и как ощущения? Теперь ты понимаешь, какого это – потерять своё якобы Предназначение. Своё дитя...       — Не тебе мне говорить об этом, ведьмак, — прохрипел чародей в ответ, отхаркиваясь кровью.       — Я знаю, что ты врал касательно Цири! Врал из-за Рианнон.       — Я не врал, Геральт. Цирилла ещё жива...       — Сейчас не лучший момент для очередной лжи.       — А смысл мне лгать? Да, я не говорил всего из-за Рианнон. И ты бы также поступил, будь на её месте Цирилла. Ты бы сделал всё, чтобы уберечь и оставить её подле себя. — Марковир вздохнул. — Это было слишком глупо – понадеяться, что судьба снова будет благосклонна ко мне. Для меня уже всё потеряно и, думаю, я ещё не до конца поплатился за свою самонадеянность. Но для тебя ещё не всё потеряно. Цирилла жива. Только находиться от тебя уж очень далеко.       — Но я же видел, как обрушился свод в башне...       — Геральт, ты же ведь знаешь, что Цирилла – необычное дитя. Весь её род необычный. Как и место, в котором она была. Уж мне ли не знать...       — Так, Эскель, — разговор был прерван голосом старого ведьмака, который держал в руках чистое, белое полотно. — Я набрал там бадью. Омоем, а потом укутаем девочку в простыню. Неси её на кухню. Там же её и оденем.       Ведьмак послушно вытащил шунты с иглами, отстегнул ремни, которые протяжно и устало скрипнули, освободившись наконец-таки от тяжкого гнета. Кое-как удалось сложить руки на животе и взять на руки холодное тело. Не сделав и десятка шагов в сторону кухни, как ведьмак резко остановился, заставив замолчать всю крепость.       — Эскель, ты чего? — спросил Весемир, настороженно глядя на своего бывшего ученика. Эскель медленно развернулся, не отрывая глаз от тела девушки...       — Она жива.       ...на запястьях которой розовели и горели, наливаясь кровью, чьи-то следы широких и грубых ладоней... _________________ ¹ Дыши, дитя! Дыши! ² Засыпай, дитя.