Останешься здесь навсегда

Ганнибал сидит, прижавшись спиной к стене, когда слышит привычный шум в конце коридора. Он даже не открывает глаза, только сильнее концентрируется на прикосновении прохладной и слегка шероховатой поверхности. Ему разрешены книги, но напрочь отсутствует желание читать, ещё меньше — просить о книгах. Этот сноб хотя бы не отказывает Ганнибалу в обезболивающих — видать, сказывается личный опыт сначала расчленения заживо, а затем пулевого ранения. В приватных разговорах Чилтон никогда не вменяет ему в вину своё наполовину изуродованное лицо. Шаги приближаются, и уже можно различить знакомую интонацию Барни, молодого тёмнокожего санитара, который по каким-то причинам обычно к нему так добр и мягок. Он раз за разом повторяет то же самое: передавать только бумаги, никаких скрепок, ручек, карандашей, никаких попыток тактильного контакта. Теперь они ходят к нему стадами, будто бы в назидание преодолевая барьер из возгласов прочих душевнопомешанных пациентов и ряда железных решеток: психологи разного помола, рядовые бумагомаратели и прочие жаждущие сенсаций словно горячих пирожков. Фредерик не гнушается даже журналистами, отлично зная, как вся эта свора портит настроение Ганнибалу. Опыт малышки Старлинг ничему его не научил. Едва заметная боль во внутренностях становится настолько острой, что самое время судорожно дышать. Вот только Ганнибал не может позволить себе приступ панической атаки. Не сейчас. — Твой лосьон не меняется. Константа. — Не хотел нарушать традиции. — Лёгкая усмешка в голосе. — А вот походка изменилась, — продолжает Ганнибал. — Должно быть, сложновато держать осанку, когда внутренности были перемешаны в кашу. — Тебе ли не знать. — Один-один, Уилл. Их постоянная ничья. — Я успел соскучиться, а ты говоришь такие банальные и очевидные вещи. — Очевидным будет отметить, что ты пришёл для консультации по новому делу? — То есть вариант «просто поглумиться» тебя не устраивает? На этих словах Ганнибал поднимается с места и следует к беззастенчиво ровным прутьям решетки. Он выдерживает обращённый к нему насмешливый взгляд. Они оба выдерживают. — Ты до сих пор не можешь обойтись без подачек собственной совести. Ганнибал обхватывает обеими руками грязно-серый лоток и толкает его в сторону Уилла. Получается чуть громче, чем планировалось. Чуть грубее. — Мне потребуется минут пятьдесят. Может быть, час, — произносит он ровным как железные прутья голосом. Уилл просто опускает бумаги и уходит, не оборачиваясь. Ганнибал может наблюдать его удаляющийся силуэт. Внутренний голос клеймит Ганнибала слишком… доступным; другой, дотошный и лицемерный, утверждает, что разве не помогают друг другу старые друзья. А ещё один заверяет, что любая альтернатива лучше, чем не видеть его никогда. На предварительном слушании ты знал, что он в больнице, но ведь просил, так пламенно умолял вселенную и бога, которого в обычное время склонен презирать. Твой самый глубокий голос знает, что вы никогда не были друзьями. Уилл раскладывает стул и запрокидывает согнутую в колене ногу, этот жест тоже получается чуть более развязным, чем планировалось. Он отражает позу сидящего на лежанке Ганнибала. Ганнибал же держит в руках бумаги и подглядывает за Уиллом боковым зрением, непринуждённо опираясь на согнутую ногу. Как многого стоит эта непринужденность им обоим? Когда Уилл присаживается, в его чертах проскакивает искорка дискомфорта, не остаётся сомнений, насколько ему больно на самом деле. — Решил оставить дело себе? — спрашивает он с участливостью старого друга. — Не думаю, что за эти несколько дней вы нашли пару неопровержимых улик, иначе тебя бы здесь не было, — саркастичным тоном отвечает ему Ганнибал. — Или же был? Никакого ответа. Уилл раскладывает на образовавшемся за счёт лодыжки треугольнике кожаный чёрный блокнот с закладкой — в точности такой, каким пользовался Ганнибал, когда вёл записи о пациентах. Позаимствовал из его библиотеки или купил такой же? Как же тебе нравятся ролевые игры. — К тому же тут полная скука без книг, — добавляет Ганнибал, перелистывая страницы. — Могу попросить Чилтона прислать тебе парочку, — ехидничает Уилл в ответ. — Или тебя устроит только парочка дюжин? — Считаешь, что я так нуждаюсь в подачках с барского стола? Воцаряется молчание. — Ты думал о том, что он обезображен? — Теперь очередь Уилла вести разговор, со смесью презрения и любопытства поглядывая на собеседника. — Это относится к разряду очевидных вещей, — констатирует Ганнибал и не выдаёт больше ни слова. — Полагаю, никакого серьёзного физического уродства, скорее нечто… унизительное. — Уилл смакует это слово на языке. — Нечто, из-за чего его дразнили в школе или на что в первую очередь обращают внимание женщины, когда знакомятся с ним. — Он силён, — включается в беседу Ганнибал. — Вынести дверь, не разбив её. И тела — на оставленных следах слишком мало крови, лишь капельки, значит, он не тащил их, а нёс на руках. — Что ещё? — переспрашивает Уилл, будто он здесь учитель, отчитывающий нерадивого ученика. — Ты ведь сказал, что у нас нет новых улик, а получается, уверен, что новых трупов тоже нет в наличии. — Всё дело в крови. — В крови? — В крови, — подтверждает Ганнибал. — Тут ничего не написано о дворах, хоть есть детальный план внутреннего помещения. На что поспорим, что дома находятся в уединении? — Как это связано с кровью? — Ты видел когда-нибудь кровь в лунном свете, Уилл? — в заключение произносит Ганнибал. — И пока ты не дашь мне ответ, наша беседа вряд ли продолжится. Уилл покидает своё место и делает пометку в блокноте. — Я знаю, что ты звонил Линде, секретарю Фредерика, и спрашивал мой домашний адрес. Полагал, я настолько испуган, что решу переехать? Дыхание сбивается на долю секунды, но Ганнибал быстро приходит в форму. Он не встаёт попрощаться с Уиллом, просто разворачивается на лежанке. — Вдруг меня выпустят, и я захочу нанести тебе визит вежливости? — Пока что придётся довольствоваться моими, — скалится Уилл всеми зубами. — Ты так любишь вежливость, и было некрасиво с моей стороны не проведать тебя, раз ты столько раз проведывал меня. — Стрелять после того, как тебе дарят прощение, тоже вежливость? — «Дарят»? — горько усмехается Уилл. — Знаешь, в чём разница между нами? Я думал, что останусь в лечебнице до конца своей жизни, а ты приходил ко мне и выжидал, пока мясо замаринуется в достаточной степени, чтобы ты смог освободить меня. Сейчас ты думаешь, что твоё состояние временное, что ты организуешь побег или прикинешься невменяемым, но я один знаю истину. Ты останешься здесь навсегда. Когда Ганнибал подаёт запрос на книги, Чилтон отвечает ему решительным отказом. — Что забыл здесь, милашка? — слышится шёпот из соседней камеры, неприятным ореолом сопровождающий знакомые шаги. Слишком знакомые шаги. — Таких здесь не любят, или наоборот, если «любят», то слишком сильно. Он смеётся громким, злобным смехом, сопровождающимся пошлыми причмокиваниями. Уилл, кажется, и вовсе не обращает внимания на присутствующего в соседней камере заключённого, разве что бросает в сторону его клетки преисполненный презрения взгляд. Малтипл Миггс был переведён Чилтоном будто бы специально, чтобы позлить Ганнибала, такого чистого, такого вежливого и привыкшего к вежливости. Из пяти камер в их небольшом подземном коридоре занято три, и нужно было поместить этого паршивца именно в соседнюю. — В прошлый раз мы говорили о крови, — начинает Уилл без малейшего приветствия и даже не удосужившись сходить за стулом. — И о том, что она и вправду выглядит чёрной в лунном свете. Сердце сжимает капкан, а ноги будто набили ватой. Ганнибал поднимается со своего успевшего поднадоесть матраса и смотрит на Уилла прямо, с вызовом. — Так скучал по мне? — говорит он и одновременно разглядывает, вбирает каждое движение собеседника, любой отражённый от равнодушного лица тусклый луч. — Ты же знаешь, что Чилтон записывает каждое слово нашего разговора. Никакого ответа, лишь полное равнодушие, да ещё едва заметная нотка игривого презрения, которое было только что так неосмотрительно брошено в камеру по соседству. Ганнибал ждёт, когда Уилл улыбнётся широко и злорадно, а его зубы окажутся перепачканы чёрной кровью. — Мне так даже удобнее, — продолжает он и разрывает контакт. — Если я что-нибудь забуду, всегда могу попросить у него записи. — Вы с Фредди теперь лучшие друзья? Губы против воли кривятся в мерзкую гримасу, и в ней гораздо больше презрения, чем позволял себе Уилл прежде. Теперь Ганнибал в клетке, и Уиллу нечего скрывать. — Я спас его, он мой должник. — Прохаживается вдоль камеры, будто специально попадая в поле зрения Миггса и провоцируя его на ещё одно нечленораздельное мычание. — Если бы не моя интуиция и работа под прикрытием, все до сих пор считали бы Потрошителем Фредерика. — Работа под прикрытием, Уилл. — Желчь сочится вместе с произнесёнными словами, сколько бы Ганнибал не обещал себе сдерживаться. — Теперь это так называется. — Мы говорили о том, что наш новый питомец привязан к фазам луны, — как ни в чём ни бывало продолжает Уилл прервавшуюся прежде нить. — О том, что ему нравится выходить обнажённым во двор и видеть их кровь на собственной коже. О, разве может быть нечто настолько же прекрасное? Дразнится. Смотрит невинно, прохладно и даже чуток свысока, но как же дразнится. — Ты обещал рассказать мне, как он их выбирает. — Соцсети, — отвечает Ганнибал, пусть даже они оба прекрасно знают, что не было никаких таких обещаний. — Люди так невнимательны к настройкам собственной безопасности. — Мы перелистали тонны их переписок, и всё безрезультатно. Вряд ли он входил с ними в контакт напрямую, а отслеживать все оставленные незнакомцами лайки… — Уилл больше не смотрит на него, лишь прохаживается из стороны в сторону, прикрывая перекинутым через руку пиджаком проступающие на рубашке капли крови. Рана открылась. Ты боролся, Уилл? — Ещё мы разослали в ветеринарные клиники предупреждения сообщать обо всех случаях нападения на домашних животных, но пока нам звонят абсолютно не те, кто подошли бы по профилю. — Он прослушивает звонки, он убивает питомцев, он их отслеживает, — продолжает Ганнибал внезапно в прекрасном расположении духа, даже стоны по соседству не способны испортить настрой. — Поищи наблюдательный пункт, порасспрашивай, кто видел работников службы связи. — Хорошего вечера, Ганнибал. Он одаряет его улыбкой — впервые широкой и искренней, а за внешне недоверчивым взглядом словно уже горит огонёк. Уилл принял решение и спешит продолжать свои поиски. Ганнибал ничего не отвечает, пока слишком торопливые шаги исчезают вдали коридора. Что солгал бы ты мне, спроси я напрямую о крови? — Этот милашка к тебе приходил, да, чувак? — никак не может угомониться Миггс, сопровождая каждое слово звуком характерного, пошлого движения. — Попроси его, пусть зайдёт ко мне в камеру. — Ты должен быть благодарен мне за прогулку. Уилл ступает рядом, в двух шагах, и сегодня на нём только рубашка, плотная, бордовая, та самая, любопытно, сможет ли скрыть джинсовая ткань очертания наложенных друг на друга бинтов. Та самая бордовая рубашка, в которой Уилл пришёл восстанавливать сеансы терапии. — За прогулку в вашей компании, специальный агент Грэм? — не может удержаться от ехидства Ганнибал. Тем не менее он не зол, скорее позабавлен. Так приятно видеть своего… врага в пределах досягаемости. — За прогулку в целом, — пожимает плечами Уилл. Руки в карманах, он обгоняет на пару шагов, так чтобы не пересекаться с Ганнибалом взглядами. Походка ровная, даже слишком развязная. Правда, это сложно назвать прогулкой в традиционном понимании слова. Они в комнате, большой, прямоугольной и абсолютно пустой. К потолку прикреплён длинный ровный карниз, соединённый цепью с наручниками Ганнибала. Не очень комфортно, когда руки скованы за спиной, да и в общем двигаться по овалу на цепи слегка унизительно. И всё же ногам так давно хотелось размяться, плюс других заключённых также нет в помещении. — У нас две находки, и обе удачные, — говорит Уилл, шагая по внешнему кругу, зоне, предназначенной для посетителей. — Возможно, я не должен бы говорить о них в интересах следствия. Ганнибал в ответ лишь слегка надувает щёки и возвращает Уиллу невинное пожатие плеч. Мол, посмотри, где я, это даже звучит не смешно. — Один местный сумасшедший, — сообщает Уилл, — видел электрика, проверяющего щиток в доме убитой семьи. Ровно за две недели до происшествия. Электрик отказался снять показатели счётчиков, и несчастный сосед уже месяц донимает своими жалобами местную электросеть. Описанный человек был силён и красив, конечно же, за исключением шрама. И мы бы не вышли на него, если бы… Кокетливый взгляд через плечо, даже не кокетливый, скорей раззадоривающий. Ганнибал приподнимает уголок губ. Я всегда на шаг впереди, даже если на цепи и в наручниках. Уилл оборачивается и обходит угол по кругу. — У нас есть фоторобот, но это не всё. Он опускает руку в карман брюк и достаёт мобильный, листая фотографии с невнятным содержимым. Цветные разводы на экране, мало напоминающие чей-то портрет, максимум — съёмка с камеры наблюдения. С этого расстояния не рассмотреть. — Разве по инструкции ты не должен сдавать оружие и мобильный телефон? — не может удержаться от укола Ганнибал. — Или желаешь сделать со мной снимок? Уилл оглядывается через плечо, но и бровью не ведёт. Между ними — широкая бордовая линия, на которой написано «не пересекать». — «Последнее селфи с Уиллом Грэмом» — какое отличное название для статьи, — пожимает плечами Ганнибал и продолжает свой размеренный шаг по окружности. — Думаю, после того, как я съем твой язык, у меня останется минутка, чтобы передать свежий материал для нашей любимицы Фредди. Любопытно, у неё получилось пробраться к тебе в госпиталь? Откинуть с тебя одеяло, чтобы быстро щёлкнуть торчащие из живота дренажные трубки и временный калоприёмник. Я вижу твоё смущение, Уилл, ты так не любишь чувствовать себя уязвимым. Слабым. — Не похоже, чтобы я отличался суицидальными порывами, — поправив маску невозмутимости, продолжает Уилл. — А наше совместное фото я всегда могу попросить у той же Фредди; она, должно быть, собрала немалый архив. Когда они доходят до очередного поворота, Уилл всё же отбирает необходимую фотографию и увеличивает её на весь экран. Он поворачивает изображение к единственному зрителю, и Ганнибал всматривается в вырезанный на древесной коре симметричный знак. — Что-то восточное? — любопытствует он. — Китайский иероглиф, — кивает Уилл, пытаясь смотреть ровно в глаза, не сбегая на переносицу, и Ганнибал знает, каких усилий ему это стоит. Потому что ему самому беспристрастность стоит не меньшего. — Считается символом удачи, везения, а также используется в старинной китайской игре маджонг. Ещё одно название — Красный Дракон. — «Он расправляет мне крыло и рабством тешится моим…» — цитирует Ганнибал, продолжая прогулку. Чилтон обещал ему двадцать минут, и время должно бы уже истечь, но вряд ли Фредди с его любопытством станет прерывать разговор, который только начал становиться интересным. Первой реакцией Уилла становится слишком ярко выраженное удивление, пожалуй, даже немного наигранное. Он смотрит недовольно на собственные ботинки, а затем с гораздо большим удовлетворением — на больничные тапочки Ганнибала. Сравнивает. — У тебя полно времени, чтобы играть в метафоры и шарады, — начинает он. — Чем я могу помочь агентам ФБР, которые, даже имея в руках телефон, не способны воспользоваться гуглом, — в тон ему продолжает Ганнибал. Он не то чтобы смотрит в сторону, отворачиваясь, скорее — вперёд. Уилл всё же давит в себе гордость и извлекает телефонный аппарат из кармана. Когда он набирает самыми подушечками пальцев поисковой запрос, то явно стремится, чтобы его движения со стороны смотрелись уверенными, но при этом не слишком. — «Великий Красный Дракон и Жена, облачённая в Солнце», — цитирует он открывшуюся в википедии статью. — Я нахожу определённое сходство, но отчего ты уверен, что тут имеется прямая связь? — Пришёл на консультацию только поглумиться? — не удерживается от сарказма Ганнибал. — Таким образом ты едва ли раскроешь дело. — Допустим, мне понятна параллель, — выходит из ситуации Уилл. — Наш скромный обезображенный мальчик вообразил себя Великим Красным Драконом, в чьей власти вершить судьбы мира, диаволом, абсолютной вершиной зла. — Ты смотришь, но не видишь, — вполголоса продолжает Ганнибал, лишь мельком взглянув на мелкое изображение акварели. — Критик «Тайм» как-то писал: «Всего несколько произведений западного искусства излучают столь насыщенный заряд демонической сексуальности…» Но чтобы ощутить это, вовсе не обязательно читать статью. Уилл смотрит на него сверху вниз, оценивая. Вот-вот, и он скажет: «Ганнибал, это не картина, а зеркало, каждый видит в ней то, что желает видеть». Но Уилл молчит, как молчат серые каменные плиты под ногами. — Поговорим о личном, — внезапно меняет он тему. Будто все предыдущие вопросы об убийствах были недостаточно личными. — Дракон убивает женщин, чтобы найти, поглотить свою идеальную семью. Смотрю, у тебя тоже с этим не складывается. Ответом служит пустой непонимающий взгляд, хотя на самом деле Ганнибал всё прекрасно понял. Он просто не может поговорить с Уиллом без свидетелей, но даже наедине не желал бы обсуждать то, что гнойной раной всё ещё таится под одеждой, под кожей, разрушенные стены его дворца памяти. — Твоя фантазия о чудесной семейке убийц, какой же это был фейк. — Уилл перенимает инициативу, снова следуя на шаг впереди и утягивая за собой Ганнибала. — Все эти красивые слова: «Мы уедем сегодня вечером». Не было никакого «сегодня» и никакого будущего, ты просто ждал, что я расколюсь на день раньше. Вот теперь нужно приложить побольше усилий, чтобы поднять готовую отвалиться челюсть. Готовый отвалиться фасад, штукатурку. Гной жирной вязкой субстанцией вытекает из раны. — В твоём доме найдены женские вещи, но документы только на тебя, — продолжает сыпать аргументами. — Наша судьба, меня и Эбигейл, уже была решена. Великий Ганнибал просто поиграл в семью, как играют девочки куклами, чтобы затем сломать свои игрушки. И если бы я согласился, тогда, меня просто бы вскрыли за пару дней «до». Таково твоё прощение, теперь-то я знаю. Ехидная, злобная гримаса, и сложно сказать, действительно ли Уилл верит в смысл только что сказанных слов, или же разыгрывает комедию для безусловно подслушивающего их Чилтона. И пишет ли Чилтон в этот момент грязные статейки о сломленном и коварном каннибальском сердце? Будут ли в книге каннибальские шутки, отменные каннибальские шутки? — Ты всегда хорошо находил себе оправдание, — отвечает Ганнибал, и в этот момент громкий сигнал оповещает о том, что прогулка окончена. Да, их определённо прослушивают. На пороге в больничное крыло Ганнибала любезно приветствует Барни. Униформа на нём безупречно отутюжена, как и всегда. — Доктор Чилтон распорядился предоставить вам книги, — с участием произносит он, закрывая клетку. — Тюремная библиотека не особо блещет разнообразием, но вы можете составить список, и я подыщу что-нибудь на ваш вкус. Ганнибал вежливо благодарит за предложение и ждёт, пока ему не протягивают бумагу и мелки. Уилл шагает по коридору, не обращая внимания ни на первую клетку, ни тем более на Миггса. Но это не означает, что Миггс прекращает бурно реагировать на него. В изящных ладонях Уилл держит уже не чёрный блокнот, а папку. Тонкую. Слишком тонкую для того, чтобы поместилось целое дело. Он взглядом просит Барни разложить стул. — Знаешь, мы решили организовать твой фан-клуб, — начинает Уилл. — И это — первый его артефакт. Показательно открывает папку и дотошно изучает её содержимое, не видимое Ганнибалу. А затем резко поднимает глаза: — Как тебе эта идея? — Что смею я молвить в ответ, — иронично поддевает его Ганнибал, лишь искоса поглядывая на принесённый предмет. Обычная тёмная папка без всяких опознавательных знаков, даже не похожа на аналогичные в его кабинете. — Просто мне показалось, что тебе так ужасно скучно, — последнее слово Уилл произносит слишком мягко, практически нараспев. — Все твои бывшие друзья, перед которыми ты стеснялся бы появиться в моей компании, теперь божатся, что никогда не бывали на твоих вечерах, но зато другие… Тихая многозначительная пауза. Падающие с крана капли воды, мутные, невкусные. — «Дорогой доктор Лектер…» Многообещающее начало, не правда ли? — Уилл подмигивает слишком искусно. Пошло. Будто долго тренировал этот жест перед зеркалом. — «Я чрезвычайно польщён проявленным вами интересом ко мне. Как много душевных страданий мне стоила одна мысль: а посмею ли я?» Они встречаются глазами, и Ганнибал уже знает — Уилл не стал бы читать вслух послание рядового воздыхателя. «Проявленным вами интересом ко мне». — «Вы бы не раскрыли им моего имени, даже будь оно вам известно. К тому же, внешняя оболочка, которую я временно занимаю, ничего не значит». — Уилл читает с выражением, будто на уроках литературы, и немного сморщивает нос. — «Важно другое — Преображение. Лишь вы один способны постичь его суть». Ты ревнуешь, ведь ревнуешь немного, самую кроху? — Несомненно, живая поэзия тонко чувствующей души, — добавляет от себя Уилл, надевая наигранную маску критика. — Готов принять под своё крылышко нового птенца? Ранит. Едва задевает лезвием щёку, но всё, как задумано. Ганнибал не даёт себе времени на раздумья. — Я не настолько самовлюблён, как может казаться со стороны, так что дочитывать дифирамбы не обязательно, — отвечает равнодушно, разворачиваясь боком на матрасе. — Ладно, мы дочитаем на собрании, — пожимает плечами в ответ с не менее равнодушной миной. — Я как тот, кто поймал тебя, доктор Чилтон как будущий автор книги о тебе и твой… цитирую: «горячий поклонник» Ганнибал просто цокает языком и смотрит так бездушно. Иронично. — Но ты только глянь, какую шикарную бумагу он избрал для своего любовного послания! — восклицает Уилл и всё же достает письмо из папки. Он держит кончик файла самыми кончиками пальцев, будто боится запачкаться или же, наоборот, испачкать письмо, будто оно и так не защищено слоем плёнки. — Вероятно, чтобы ты мог ощутить всю его мягкость и заботу о тебе. Пальцы машинально поправляют забытые дома очки, и Уилл, приподнимаясь со стула, снова погружается в чтение. — «Приношу извинения за бумагу, на которой вынужден писать. Я выбрал такую на случай, если вам придётся срочно проглотить записку». В плотно склеившемся файле болтается белая мягкая бумага. Туалетная. И надписи карандашом. Несмотря на благородные порывы, Ганнибал находит это «любовное послание» унизительным. — Могу передать его тебе через лоток специально для этой цели, — как ни в чём не бывало приподнимает бровь Уилл. — Мне не жалко, ведь я знаю, как тебе на самом деле нравится… глотать. — Давай, давай, проглоти моего дружка, — покрикивает Миггс из соседней камеры. Ганнибал вспоминает такое уместное слово «обезьянник», но оно слишком грубое, чтобы произнести его вслух. — Или используешь его по назначению? Отпечатки мы уже сняли, провели полный анализ бумаги — первоклассная! — Уилл поворачивает листок со всех сторон и смотрит на него как на дорогой подарок или же восьмое чудо света. — Ой, прости, я и забыл, письмо ещё сгодится для нашего фан-клуба имени тебя, нам же надо с чего-то начать. Что подойдёт для нашего символа — вилка или просто оленьи рога? Ярость поднимается внутри, волна цунами, которая никак не может выплеснуться наружу, упираясь в железное ограждение. Уилл не ждёт ответа. Уилл уходит, молчаливо устроив папку под мышкой. — По назначению, по назначению, — покрикивает Миггс. Головная боль, непривычная ранее, теперь напряжением держится в голове, обручем стягивает виски, только позволь ей вырваться — и рухнут стены самого госпиталя. — Мне нужно поговорить с главврачом. — Ровный голос Ганнибала напоминает укреплённый стяжками брезент в грозовую ночь. Барни едва его слышит, лишь видит движение губ, и подходит ближе. — Главврач, главврач, такой чистенький-чистенький главврач, — словно заедает пластинку, и гадкий, мерзкий голос не может прекратить подзадоривающие его самого причитания. Начищенные до блеска туфли замирают на месте, и Ганнибал смотрит на них, лишь украдкой поглядывая на лицо. Уилл кивает в сторону соседней камеры, и на безбрежной глади проскакивает выражение крайнего удовлетворения. Обоюдного. — Какая оперативная работа, — говорит он, скорее фиксируя результат, чем осуждая или нахваливая. — И даже не придерёшься. Клетка пуста, Миггс умолк навсегда. Уилл будто гладит Ганнибала взглядом по щеке, а тот поддаётся нехотя, словно нашкодивший щенок, которого простили. Вовсе не так это должно было выглядеть со стороны. — Это твоя жертва, твоих взлетевших до небес амбиций, — спокойно отвечает Ганнибал, неспешно перетягивая на себя покрывало беседы. — Как будто я веду учёт, собираю их, как дети нанизывают колечки на пирамиду? Глазами Уилл говорит абсолютно другое. Они глубокие, мягкие на таком нечитаемом для камер лице. «Хороший, такой послушный. Стоит только кинуть палку — и ты всегда приносишь её назад». Ганнибал впервые жалеет, что заставил этого мерзкого сквернослова проглотить свой не менее мерзкий язык. — Ты собираешь чужие, но считаешь, будто это твои собственные, — невозмутимо продолжает он. Уилл кивает. — Подцепил эту привычку от тебя, — пожимает плечами и разводит ладони в стороны, не выпуская из рук блокнот в переплете, которым вряд ли сегодня воспользуется. — Порой дружба влечёт за собой потерю индивидуальности, или как ты тогда говорил? В тот момент, когда мы были здесь же, но по другие стороны решетки. — Я пытался помочь тебе разобраться в себе. — А я делаю попытки разобраться в твоём деле, — продолжает Уилл. — Смотрю, ты слил Чилтону ещё одно укрытие, решил побороться со мной за его сердечко? — Предоставление всей ключевой информации лечащему врачу я считаю наиболее корректным поступком в имеющейся ситуации. Самому же Ганнибалу собственные интонации напоминают безэмоциональность ответов во время судебного процесса. Его всё оттягивают — слишком много данных, и снова появились новые. — Смотрю, ты был не особо осторожен, судя по накопленным уликам. Ролодекс с фамилиями и контактными данными потенциальных жертв. Медицинские сувениры про запас — те, которые не были использованы в кулинарии. Любопытно, смогли бы обнаружить твои гости, когда на столе бы появились настоящие человеческие кости — бок о бок с блюдами из человеческого мяса. Рассуждая, Уилл прохаживается напротив камеры взад-вперёд, теперь уже окончательно не опасаясь возможных атак от Миггса. Походка уверенная, раны полностью затянулись. Впрочем, у самого Ганнибала не осталось уже болезненных мест, разве что те, глубоко внутри, на которые Уилл до сих пор имеет неоспоримое влияние, вот, правда, не физическое. — Дело не в том, что вы обнаружили, а в том, чего не обнаружили, — невозмутимо продолжает Ганнибал, словно разговор и вовсе не о нём. Словно он просто изучает такие ровные камушки за спиной Уилла. — Документы, — соглашается тот, и в словах звучит натянутая горечь. Будто не жалко ему, а правила приличия требуют внешне проявлять сочувствие. — На меня и на Эбигейл — их нет. Зато полно её вещей, косметика, бельё. Она там жила, не так ли? А чьи ещё вещи в другой комнате — Мириам Ласс? — Какой-то ты слишком любопытный для следователя, который склонен «просто интерпретировать улики», — отбивает его вопросы Ганнибал, не отступая и не продвигаясь в атаку. — Меня вычеркнули из уравнения, и это очевидно, — соглашается Уилл, не то чтобы нехотя, а так, словно весь разговор их состоит из заученных фраз, которые они столько раз повторяли на Бродвее, что тем впору поистрепаться. Заноситься. — Признание очевидного сделает тебя счастливым? Ганнибал позволяет себе закинуть ногу на ногу, чего уже давно не делал, со времен их совместных консультаций. Пусть последние «консультации» заслуживали такого названия разве что с натяжкой. — Обидно, когда твоя личная жизнь не складывается даже с маньяком-каннибалом, — не удерживается он, продолжая направлять свет фонаря на очевидность за очевидностью, — и максимум твоих возможностей — послужить для богатенькой лесбиянки… как это сказал Мейсон… донором спермы? — Сами стены этой клиники делают тебя грубее, Ганнибал, — отмечает Уилл. — Даже если ты сам этого не замечаешь. Любопытно, что станет с тобой, до чего ты скатишься, когда окажешься в настоящей тюрьме? — Всё равно это лучше, чем если бы меня постигла участь Гаррета Джейкоба Хоббса. — Он слегка поворачивает голову в сторону собеседника. — Занятия на стрельбище не прошли даром — нынче ты стреляешь гораздо более метко. Разве что не вовремя опускаешь пистолет. — Не вижу таких уж больших различий между тобой и Хоббсом. — Внезапно Уилл становится слишком серьёзным и грустным. Злым. — Твои отцовские таланты ушли не настолько уж далеко. Теперь Ганнибал разворачивается к Уиллу всем корпусом. Один матрас поверх кровати позволяет не так уж много вольностей, но он старается устроиться поудобнее. Благо, теперь в его камере есть книги, мелки и — самое неожиданное — подушка. Он и не думал о том, как сильно её не хватало, пока не получил в подарок вместе с книгами. — Ну и как там Эбигейл? — интересуется аккуратно и сдержанно. — Ты стрелял в меня, чтобы спасти ей жизнь. Ты даже прочёл мои намерения раньше, чем это сделала она, и сторонним зрением я нахожу твою догадливость забавной. Или же забавной её дочернюю наивность. — Она жива, и это главное, — почти грубо отрезает Уилл, уже начав жалеть, что нельзя ни присесть, ни спрятаться за стёклами очков. — И что же? Она благодарна тебе? — Ей присудили шестнадцать лет с правом досрочного освобождения не ранее чем через четырнадцать. Вот теперь пришла очередь Уилла теряться. Уилл не смотрит в глаза, и в движениях поверхностная паника. Лёгкие отголоски прошедшего взрыва. Каково ему было на судебном заседании? И какую гамму чувств он испытает, когда будут судить Ганнибала? — То есть, ты считаешь своим подарком эти четырнадцать лет заточения? — продолжает давить Ганнибал, желая услышать… что? Истину? — Я бы не стал говорить, кто из нас первым заслужил награду «Отец года». Смятение Уилла сменяется яростью. Пока подавляемой, но она ярко горит в его глазах. Ганнибалу не будет пощады. — Если смерть это лучше, чем заключение, почему бы тебе просто не убить себя? — выплёвывает он, и с уголка губ сочится змеиный яд. — Ты справился с Миггсом одной силой убеждения, одной силой убеждения ты изуродовал агента Старлинг. Ганнибал не прерывает его монолог, лишь подтверждает услышанное слегка приподнятым уголком губ. — С твоим железным самообладанием ты можешь просто… прекратить дышать, — завершает наконец Уилл. — Как тебе такой вариант? Ганнибал неприкрыто хмыкает, и сейчас ещё сильнее хочется убрать мешающие им решётки, чем когда ему самому требовалось слегка придушить Уилла. Или сделать что похуже. — Почему бы тебе не задушить меня собственноручно? Допустим, во время следующей прогулки? — смотрит максимально ровным взглядом, будто обсуждают они дела мирские, а то и вовсе каких-либо второстепенных пациентов. — Скажешь, что я напал на тебя, а Чилтон поддержит твою версию и сотрёт видеозаписи. Почему бы не придушить Эбигейл? Ей наверняка позволят с тобой свидание наедине, как с её благородным дважды спасителем. Уилл уворачивается от пули. — Когда Эбигейл выйдет на свободу, ей будет 34. Она ещё может найти работу, выйти замуж, родить детей. Горечь. Кажется, скрытая горечь звучит в словах Уилла, но нынче горько самому Ганнибалу. Словно он потерял Мишу ещё один раз. — Когда Эбигейл выйдет на свободу, она будет выглядеть на пятьдесят, и половина жизни уже пройдёт в тюрьме. — Вдыхает. Медленно выдыхает. — Думаешь, после всего она сможет стать «нормальной» в том значении, которое ты вкладываешь в это слово? Сколько бы усилий не было приложено Ганнибалом, чтобы говорить ровно и уверенно, он сам чувствует, как его голос ломается. Клетка. Разделение на «нормальный» мир и выброшенных за борт. Как много времени потрачено на утерянную теперь репутацию. — Думаешь разжалобить меня? — Голос звучит яростно, эта ниточка, этот сюжет их обоих задевает за живое. — Уже нет того Уилла, который бы рыдал о спасённой сиротке. Есть девушка, которая погубила десять других, и ещё одного парня, которая осиротила при этом десяток семей. Дрянь, которая засунула меня в этот пропахший мочой госпиталь и которой ни секунды не было меня жаль. По беспокойным шагам Уилла видно, как на него давит вся эта атмосфера, не меньше чем сам разговор. Даже будучи посетителем, он снова должен чувствовать себя замкнутым в клетку безысходности. Когда ты клеймишь Эбигейл, ты клеймишь свою любовь к ней, единственное чистое, что было у тебя всё это время. — Какая мне разница, если она сгниёт в тюрьме? — только набирает обороты Уилл. — Тогда, когда я стрелял в тебя… если бы ты сказал, что она выживет только убив меня, она бы ни секунды не колебалась. Ганнибал молчит, понимая правдивость только что прозвучавших слов. Его будто бы раздели, сняли один из самых дорогих и блистающих шиком костюмов, оставив не в тюремной робе — в одном нижнем белье. Уилл сглатывает то ли слёзы, то ли накопившийся в горле комок. — Но я даю ей шанс — выйти в жизнь, пусть эти шансы невелики. А вот у тебя шансов нет — ты останешься здесь навсегда. Эта мантра вибрирует отзвуками в коридоре, пока стихает скрежет закрывающейся решётки на входе в подвал. — У меня тут был крохотный отпуск за твой счёт. — Ганнибал оборачивается только на звук голоса, не реагируя на само появление Уилла в прогулочной комнате. Побуждая подойти ближе. — Не поверишь, в Европе. — Рад хотя бы опосредственно способствовать твоему образованию. — Ганнибал разворачивается и продолжает свой однообразный маршрут по кругу. — Флоренция? Уилл кивает и присоединяется к прогулке. — Бывал в галерее Уффици? — незамысловатым тоном продолжает Ганнибал. Так, будто они просто… гуляют. — Несомненно. — Голос мягкий, приятный. И отчего подобные мысли склонны приходить не в самый подходящий момент. — И пару часов прошёлся для собственного удовольствия тоже. Ганнибал настораживается услышанному, но затем рефлексы его отпускают, напоминая, что он уже в заключении, и куда уж хуже. — Не понимаю, зачем мы тратим время и продолжаем копать, — небрежно продолжает Уилл. Волосы уложены гелем, и пропал тот ужасный запах лосьона с корабликом, сменившись подобранным Ганнибалом. Он до сих пор пользуется им по привычке, или это заигрывание? — Имеющихся теперь доказательств хватает, чтобы дать тебе дюжину пожизненных. — Даже чёртову дюжину, — поправляет игриво, но также нахально. — Какова была истинная цель путешествия, Уилл? Даже будучи вспоротым, ты не смог меня отпустить. Ездишь по местам моей молодости, пользуешься моей туалетной водой. Приходишь сюда, в эту вычищенную хлором клинику. — Какова была твоя цель, когда ты выложил влюблённую пару в виде картины Боттичелли? — Искусство ради искусства. — Он продолжает ровный шаг, будто слова и поведение Уилла не цепляют его ничем. Будто он никогда не жаждал показать ему Флоренцию и открыть, именно «открыть» то произведение искусства, которое будоражило сердце и воображение всю его молодость. — Разве не грешна была бы любая другая цель? Ты снова хочешь спросить о Красном Драконе и молчишь, да, Уилл? Полагаешь, виновата травма, изъян, что угодно, но только не красота одной красоты ради. Второе убийство было продуманней и изящнее первого, любопытно, каких высот достигнет его изящество в следующее полнолуние. Или оно уже было? В закрытом помещении ещё можно отслеживать даты, но так сложно ориентироваться в фазах луны. — Зато я встретил ещё одного твоего горячего поклонника, — говорит Уилл словно в продолжение его мыслей. — Подумываю записать его в наш фан-клуб. — Инспектор Пацци? — Губа самовольно дёргается в назревающей усмешке. — В молодости он был довольно забавен. — Сейчас забавен не менее. — Уилл очаровательно отражает его полуусмешку, которая так неуместно смотрится на фоне пятен больничных стен. — Он просто завалил меня твоими юношескими снимками и фантазиями относительно моих телепатических талантов. — Он выжил? — с лёгкой ехидцей интересуется Ганнибал. — А что, были другие опции? — непонимающе кивает Уилл. — Более всего он нравится мне в составе нашего маленького фан-клуба, который стремительно набирает обороты. Полагаю, фотографии мы сможем использовать в книге. Даже не могу определиться, когда ты красивее — сейчас или в молодости. Плевок в лицо. Ганнибал столь явно его ощущает, что появляется желание вытереть ладонью щёку. Вот только руки зафиксированы наручниками за спиной. — Нынче в тебе есть статность и опыт, а юношей ты был одной сплошной загадкой. Тайной, к которой жаждешь приобщиться. — Я испытывал то же самое к Флоренции, несмотря на её столь преклонный возраст. Налёт вежливости в очередной раз покрывает гноящуюся рану. Ты сделал мне так больно, Уилл, и сейчас продолжаешь. Раз ты приходишь, значит, больно не мне одному. — Прошлый раз мы вспоминали об Эбигейл, — внезапно меняет тему Уилл. — И я говорил, что мне её не жалко. Полагаешь, мне было жалко тебя, когда я прогуливался по площади Синьории и любовался Палаццо Веккьо? Ну что ж, Уилл, по-хорошему не получилось, а я так хотел. Видать, твой создатель слишком переусердствовал во взращивании в тебе злобы. — Высокий уровень жестокости требует высокого уровня эмпатии, Уилл. В разговорах о Флоренции они минуют ещё один круг. — Ты знаешь, в какой единственный момент мне стало жалко тебя? — поднимает глаза Уилл и смотрит прямо, пристально, не увернуться. Ганнибал останавливается, повернувшись лицом к Уиллу и красной оградительной полосе, а боком — к маршруту прогулки. — Когда мы разбирали бумаги, и ты сказал, что мог бы жить в своём дворце памяти. На какой-то миг я даже очеловечил тебя, подумав, что есть в тебе что-то, присущее простым людям. Губы Уилла дрожат, но не от страха. Заманивают, тянут в бездну горечью слов. — Сейчас, когда ты гуляешь в четырёх стенах по овальной траектории, ты видишь себя прогуливающимся по Флоренции? С одной стороны Баптистерий Сан-Джованни, напротив него — Опера-дель-Дуомо. — Уилл одним жестом указывает на противоположные стороны зала для прогулок, и Ганнибал, пусть и не отслеживает его взглядом, но уже видит, как дома растут за его спиной, а сам он стоит на одноимённой площади, такой же овальной. — В твоём кабинете лежат непрочитанные книги, и ты думаешь о том, что следовало бы вернуть их уже завтра, но библиотекарь позволит задержать ещё на неделю. Непозволительно сидеть взаперти, когда воздух так чист, а город красив. Женщины улыбаются тебе навстречу, вдалеке слышно пение птиц, небо такое лазурно-синее. С молниеносной резкостью Ганнибал подаётся вперед, громко клацнув зубами, и грубая цепь натягивается с проходящим по залу грохотом. Уилл остается стоять неподвижно, словно ожидал атаки, лишь охранник грубо оскаливается, но не говорит ни слова. — Какие дешёвые угрозы, доктор Лектер, — отвечает намеренно спокойным тоном. — Вам следует потренироваться в попытках меня напугать. Ганнибал сглатывает и едва заметно отстраняется под натяжением цепи, запястья будут болеть даже на следующий день. — Сначала я думал, как Чилтон пускает тебя сюда, — выплёвывает он сквозь плотно сжатые зубы. Острые клыки подаются вперёд. — А теперь даже не сомневаюсь, что Фредди тебе доплачивает. Или предпочитаешь, когда он отрабатывает иначе, а, агент Грэм? Но Уилл только разворачивается боком и возобновляет прогулку. Ганнибалу ничего не остаётся делать, как проследовать за ним. Томительный день, невыносимо долгий. — Фредерик не меньше моего заинтересован в том, чтобы расставить все точки над «i»… — Для своей книги, — умело вклинивается Ганнибал. — Джеку этого мало. Он жаждет признания. Ну или кто-то из верхушки Бюро. Ведь наш забавный инспектор Пацци ещё в молодости не нашёл ровным счётом ничего на меня. — Предлагаешь мне пожертвовать чем-то личным ради их победы? — ловит на лету Уилл и зеркалит усмешку-оскал. — Qui pro quo, как играл ты с Клариссой? — Раз уж в прошлый раз мы обсуждали будущее мисс Хоббс, любопытно узнать, как продвигаются дела у агента Старлинг, — мягко ведёт Ганнибал, а затем его лицо замирает. — Или же бывшего агента? Неудавшегося? В любом случае моя цена именно такова. Уилл кивает после менее чем секундного раздумья. — Делаешь вид, что интересуешься её судьбой, или честно хвастаешься своими успехами? — Архивирую незакрытые паттерны, — улыбается Ганнибал, теперь уже мягко. Уилл сдался непростимо легко, возможно, судьба мисс Старлинг волнует его в разы меньше, чем Ганнибала. — Она находится в психиатрической лечебнице, добровольно, — отстранённым голосом сообщает Уилл. Будто он робот-информатор, у которого рядовые смертные спрашивают глупейшие по сути своей вопросы. Ганнибал снова цокает языком, на этот раз скорее удовлетворённо. — Мисс Старлинг пришла с чётким ощущением, что спускается в пещеру к монстрам, я просто наглядно продемонстрировал ей, что разница между нами не настолько уж велика. Уилл складывает руки перед собой. Он сегодня без папки — видимо, хранит все необходимые данные в своей голове. Строит свой дворец памяти, по примеру Ганнибала. — Разница между вами громадная, — поясняет Уилл столь же дотошно, как учитель повторяет отсутствовавшему ученику пройденный в прошлом семестре материал. — Она обретёт свободу раз в сорок быстрее, чем Эбигейл. Губы складываются так, будто Уилл желает цокнуть в ответ, но по какой-то причине решает этого не делать. — Но вот ты… — Театральная пауза. — Ты не обретёшь её никогда. Ганнибал слышал эту фразу не раз, ею уже трудно задеть. Может, Уилл полагает, что если будет бить многократно в одно и то же место, всё же сумеет добраться до хрупкого внутреннего содержимого. Моя кожа давно загрубела, Уилл, а ты приложил дополнительные усилия, чтобы оставить на ней ожоги. — Она больше не вернётся в ФБР. — Спокойный тон, приятная беседа. — Как не вернулась Мириам. Уилл пожимает плечами, будто открыл нечто новое в этой вялотекущей беседе. — Не думал, что молодые агенты Бюро твой паттерн, — в итоге говорит он. «Твой типаж», — недоговаривает Уилл, и эта фраза туманом зависает в воздухе. — В них обеих так много смелости и так мало силы духа, — склоняет голову Ганнибал. Если закрыть глаза, они и вправду гуляют с Уиллом по площади Дуомо. — Какие бы игрушки ты не получал, Ганнибал, твоё первое желание — сломать их. — Лучи солнца отражаются от мостовой, обрамляют тёмные локоны собеседника нимбом падшего ангела. — Не успокоишься, пока не сломаешь. — Ты отрицаешь не только меня как человека, но и мою любовь к людям. — Ганнибал шагает рядом в сшитом с иголочки костюме, белая с бордовыми полосами ткань. И рубашка бордовая. — Мисс Старлинг пришла поговорить со мной о рядовом скучном маньяке и рядовой заплаканной девочке, которую почему-то считала важной для своего душевного благополучия или собственной карьеры. Уилл внимательно слушает. — А может, эти две вещи неудавшийся агент Старлинг считала одним и тем же, пусть не признавалась в этом никому, даже самой себе. — Ганнибал втягивает приятную утреннюю свежесть вместо пропахшего мочой затхлого воздуха больницы. — А вот я открыл ей глаза на субстанции гораздо более важные, например, на то, что выбранный ею путь абсолютно не соответствует её устремлениям и талантам. Уилл опускает ресницы, и в них также путается солнечный луч. В этот момент не обязательно напоминать себе, что картинам в воображении сбыться не суждено. — Мать Тереза должна позавидовать твоей доброте. Или же они вернулись в ту самую осень, которая стала для них роковой. Любопытно, листья уже опали, пошли ли дожди. Воображение заменяет теперь вид из окна. — Ладно, с моей стороны было бы честным признаться, — затягивает Ганнибал основную часть своей мысли, словно готовит постамент к своему высказыванию. — Сыграло свою роль кое-что ещё, что ты склонен обозначать словом «паттерн». Уилл молчит, просто смотрит внимательно. — Тебе нравится игра, при которой я буду выспрашивать, а ты — утаивать? — интересуется он, когда продолжения не следует. Ганнибал делает вдох, и признание замирает на кончиках хищных клыков. — Не стану скрывать — я получил удовольствие от того, что она чем-то схожа с тобой. Все эти унылые учительские пиджаки, безвкусица белой деревенщины. — Пренебрежительно причмокивает. — Ты испытываешь чувство вины за мисс Старлинг? Взгляд глаза в глаза, не утаить, не спрятаться. — Я испытываю чувство удовлетворения от твоей беспомощной злобы. — На повестке дня новое дело. Уилл машинально берёт стул, благодарит Барни и устраивается поудобнее. Он ходит в клинику для невменяемых преступников как к себе на работу. Будто именно такова его повседневная рутина, и сейчас — совещание-пятиминутка, обсуждение планов на день. — Это значит, что старое закрылось, — отмечает Ганнибал, подразумевая и дело Дракона, и своё собственное. Он с готовностью признался уже в стольких вещах. Сможет ли даже Уилл найти всё? Сможет ли понять. — Твоими молитвами, — улыбается открыто, но немного тревожно. Скорее, озабоченно. Ганнибал возвращает улыбку, только хищную, опасную. — Раз ты всё ещё тут, жив и здоров, значит бог равнодушен к моим мольбам. — Как и ко многим другим, — хмыкает Уилл равнодушно, будто такие жалобы на судьбу не заслуживают внимания, когда есть дела поважнее. — История довольно банальная: убивают проституток. Местные находят тела, списывают на риск профессии и ничего не делают. Бог гораздо слабее любит представителей определённых ремёсел. — А потом какой-то самоучка находит связь, тот, у кого незамыленный взгляд? — продолжает за него Ганнибал. Уилл подтверждающе кивает, глядя на слишком толстую папку. — И семь трупов в придачу. А когда за дело берутся Зеллер и Прайс, мы обнаруживаем ещё дюжину в соседних штатах, оооочень растянутых во времени и связанных какими-то мелкими деталями. Уилл пришёл к Ганнибалу за тем, за чем приходил ранее: чтобы подтвердить свои выводы, избавиться от внутренней паранойи. И роль Ганнибала остаётся неизменной — показать ему тьму, чтобы направить его глаза к свету. — Представительницы древнейшей профессии становятся жертвами достаточно часто, — констатирует он. — Вдруг это разные люди, так сказать, коллеги по оружию? — Не думаю. — Уилл настолько уверен в своей правоте, что аж срывается с места, оставляя бумаги лежать на хрупком раскладном стуле. — Я вижу чёткий почерк, даже если не видят другие. Именно поэтому меня туда и вызвали. — Свежий труп? Уилл поднимает ладони в отрицающем жесте. — В том-то и дело, что нет! Самому «свежему» месяца четыре. Они так долго добивались встречи со мной, потом разложили бумаги. — Он снова разводит ладони в стороны, будто указывая на невидимых собеседников. — Так и сидели за столом — местный шериф, ещё какая-то крупная шишка и я. «Какой ты теперь деловой, специальный агент Грэм», — так и вертится на языке, но Ганнибал сдерживается. Если хочешь дослушать историю, не следует перебивать. — Они терпеливо ожидали, пока закончу с бумагами, а потом я выдал короткий портрет разыскиваемого объекта, его род занятий, хобби, социальный статус. Только стоило упомянуть возможные заикания, как мои слушатели хором воскликнули: «Это он!» — Ты разозлился? — Ганнибал едва удерживается от подмигивания. — За то, что они потратили моё драгоценное время, которое могло уйти на другие, более срочные дела? — переспрашивает Уилл. — За то, что использовали меня в качестве лакмусовой бумажки? Нет. Мне стало интересно. Я был для них чем-то вроде фокусника, извлекающего кролика из шляпы. Любопытство и страсть очаровывать — это одна из черт Ганнибала, на которую подсел Уилл? Стоит ли ему указать на это, или он и сам понимает? Порой дружба влечёт за собой потерю индивидуальности, не так ли. Он деловым жестом поднимает папку и кладёт дело в лоток, задвигает его в пространство камеры. Ганнибал направляется к стойке и берёт материалы, скрывая свою жажду приобщиться к чужой тёмной страсти. Жажду, которая двигала им во время всех консультаций с Уиллом, вот только теперь тот без труда способен прочесть её. Пальцы неспешно листают отксерокопированные страницы, они по одной выпадают, слегка оцарапывая подушечки пальцев острыми краями. — Решил заинтересовать меня? — Это не главное. — Уилл снова завладевает всем его вниманием при помощи такой простой фразы. — И главное я тебе тоже не рассказал. У них есть свидетельница. Ганнибал склоняет голову, вежливо прислушиваясь. На этот раз он действительно заинтересован. — Свидетельница, которой они недостаточно верят? Уилл потирает пробивающуюся на подбородке щетину, чтобы спрятать прорывающиеся изнутри чувства. — Жертва, которой они недостаточно верят, — подтверждает он, будто оголяя перед Ганнибалом какую-то свою тайну, как это делала мисс Старлинг. Опасаясь повторить её историю. Её главную ошибку. — Все повреждения и рассказанная легенда соответствуют профилю убийцы. Потерпевшая даже знает внутреннее убранство дома, но это могла узнать любая секс-работница. — И тебя вызвали, чтобы найти улики на убийцу, который не оставляет улик, которого уважают в местной общине, и он не соответствует подозрениям какой-то шавки со дна общества? — Ганнибал расплывается в широчайшей улыбке до ушей, а такое случается крайне редко. На самом деле он просто слегка демонстрирует клыки, приподнимая верхнюю губу. — О, в этом у тебя хороший опыт. Уилл пропускает удар. — Снова будешь ловить на живца? — не может уняться. — Это у тебя хорошо получается, благодаря твоим «особым» склонностям. Ганнибал видит, как Уилл сжимает кулаки, сдерживая отчаянное желание врезать от души, хотя бы по железным прутьям. — Я ждал от тебя чего-то большего, чем просто паясничество, — отвечает он резко. Ну что же, пришла его очередь сорваться. — Передам тебе дело через нашего любезного доктора Чилтона. — Ганнибал даже не думает сворачивать «паясничество». — И мои замечания, если будут. Слава богам, у меня теперь есть мягкие карандаши. Передаёт он только пустую папку. — Я тебя отвергаю, а ты всё равно приходишь, — усмехается Ганнибал, как только слышит знакомые шаги. Он не встаёт и не двигается, просто лежит на матрасе, подложив под голову кулак и наблюдая грязное в подтёках тюремное небо. — Дело не в твоём желании, а в моём. — Слышно, как усаживается, как листает бумаги. — Назови это условным рефлексом, но раз мне помогает, твоё участие даже не обязательно. Можешь продолжать смотреть в стену. «Потолок, Уилл, я изучаю потолок», — чуть не поправляет он, а затем медленно возвращается к прерванному делу. Каждый изъян или трещину в своей памяти Ганнибал окрашивает в определённый цвет, возможно, рассказанные Уиллом истории будут привязываться к трещинам. Что, если они все пропадут при переезде в другую камеру, или кто-то просто решит побелить потолок. Такой ненадёжный носитель. — Мы и не ожидали, что будет легко, — продолжает Уилл как по написанному. — Местная полиция умеет только давить и запугивать. Рядовые граждане и слышать не желают о помощи, для них уничтожение отбросов общества — благородное дело, и я всё больше понимаю, почему ты считаешь отбросами их. Ганнибал неопредёленно хмыкает, аудиально подтверждая, что слушает монолог. — А товарки сильнее трясутся за свободу, чем за собственную жизнь, — расставляет по полочкам Уилл. — Умереть это быстро и легко, лучше, чем оказаться за решёткой и без гроша в кармане. Особенно когда у тебя есть дети. — К счастью, я нахожусь на дне, — равнодушно комментирует Ганнибал, словно проблемы Уилла с другой, неведомой планеты, в то время как он занимается сосредоточенным запоминанием пятнышек, — и мне не за что больше трястись. Уилл цепляется за его слова рыболовным крючком. — Ты играешь передо мной, что не боишься суда, — говорит он твёрдо. — Но втайне желаешь, чтобы всё оставалось прежним. Людям свойственно бояться перемен. Шелест бумаги. — Чтобы я приходил, и мы разговаривали, как в старые добрые времена. Ты так скучаешь. — Не я один, — лениво отбивает его обвинение Ганнибал. — Или ты тоже склонен ставить себя выше «отбросов общества»? Лёгкое довольное хмыканье — Уилл всё же вывел его на диалог. — Мы решили задействовать это самое общество в наших целях, — самоуверенно продолжает он. — Монахиня из благотворительной организации, в которую подозреваемый переводил крупные суммы, сама взялась поговорить с возможными пострадавшими и приближёнными к известным жертвам. Все они были приблизительно одного типажа, и клиенты у них соответствующие. — Ищете иголку в стоге сена, — иронично оценивает происходящее Ганнибал. — К тому же откуда тебе знать, что эта благочестивая монахиня не будет скрывать огрехи своего благодетеля. Уилл поднимается с места, слышны неспешные шаги. — Она выглядела слишком искренней и возмущённой, — говорит он, но аргументы пока слабые. — К тому же у каждого есть своё прошлое. Ганнибал наконец садится и действительно переключает внимание на стены. — Возможно, разгадка кроется в давно забытом? — продолжает он мысль Уилла. Возмущённый разочарованный вздох. — Ты мне больше нравился, когда молчал, — с досадой отплёвывается Уилл. — Анализ прошлых преступлений, отзывы бывших соседей. Думаешь, это всё не проходили? Трудно арестовать кого-то только на том основании, что в детстве он душил кошек. Особенно когда у него есть алиби от деловых партнеров в тот вечер, когда он душил и насиловал девушку. Ганнибал оставляет прозвучавший в гневе вопрос без ответа. — К слову, о пропавших девушках. Как поживает Буффало Билл? Он наконец поворачивается к Уиллу и смотрит на него в упор. Враждебные взгляды крюками цепляются друг за друга. — Ты ощущал свою беспомощность, когда не смог спасти Кэтрин? Ганнибал ждёт откровений, вот только Уилл лишь позабавленно хмыкает и прерывает зрительный контакт. — Я забыл, что у тебя нет интернета, — просто отвечает он. — И нет, не ощущал. Когда я пришёл, её тело уже свисало с лестницы, подвешенное за ноги. К тому же я вывернул на себя бадью с её кровью, ты знаешь мою неуклюжесть. Он смеётся. Уилл в крови, такой встревоженный и опасный. Ганнибал крепко сжимает зубы. — Вечно неуклюжий человек, который дивным образом побеждает серийных убийц. — Ирония звучит скорее во взгляде, чем в словах. — Другой на твоём месте приосанился бы, а не горбился. — Это было чистое везение. — Уилл сжимает губы и складывает их в натянутую усмешку, уже не искреннюю. — У него был тёмный подвал и инфракрасные очки. А я просто выстрелил на звук передёргивающегося затвора. — Ты убил его? — выговаривает Ганнибал быстрее, чем смеет подумать. — Я спас жизни будущим молодым девушкам. Однажды они станут любящими жёнами и матерями. — Он невозмутим, но внутри — ещё одна эмоция, которую Ганнибал не в силах разгадать. Лёгкое сожаление? — И даже не вздумай меня троллить, это не похоже на Клариссу с её ягнятами. — Ты слушал записи? Опять слишком быстрый вопрос и молния-взгляд, предвещающая гром ответа. — Чтобы выстрелить, нужно было найти его. — Несомненно, — вздыхает Ганнибал с поднадоевшей иронией. — Первая жертва была найдена третьей, — просто разводит руками Уилл. Для его интуиции это настолько же просто, как найти Хоббса по отсутствию адреса. — Уловки не слишком опытного лжеца. Осталось вычислить тех из её знакомых, кто умел шить. Уловки не слишком опытного лжеца. Что из этого правда, Уилл? Ты можешь сочинить любую ложь, я всё равно не проверю. Плотное, грязное желание слизывать разлившуюся кровь этой сытой овцы. Слизывать её с Уилла и захватить немного его собственной плоти и крови. — Кстати, мы тут полностью повязли в архивах, — выныривает фраза будто бы ниоткуда. — Ты точно должен знать, кто такой Бенджамин Распейл? — Ниточка вьётся, вьётся, разматывает твой кокон, оставляя тебя всё более обнажённым, раскрывая всё больше правды о тебе. — И о тебе. Уилл шагает рядом, и, несмотря на свисающую с потолка цепь, Ганнибал по-прежнему прогуливается в уютном центре Флоренции. Они переходят реку Арно по мосту Понте-Веккьо, как раз напротив галереи Уффици. — Прошлый раз мы беседовали про Буффало Билла и его гардероб. — К чему ты ведёшь? — Уилл оглядывается через плечо. Такой ухоженный на фоне отросшей седины Ганнибала. — Любопытно, как прошло заседание моего фан-клуба. Уилл улыбается искренне, самодовольно. — На следующей неделе твой самый яростный фанат выходит из больницы, и мы встретимся втроём — я, он и Фредерик. Улыбка расширяется, сливается с такой привычной злорадно-самодовольной усмешкой Фредди. Как хорошо Уилл умеет зеркалить, а ещё лучше — выбешивать. — Полагаю, он ощутит себя ничтожеством, гораздо более ничтожеством, чем ощущает себя сейчас. — Уилл радуется произведённому на Ганнибала эффекту. — Если такое вообще возможно. Он прохаживается из стороны в сторону, как сытый самодовольный кот. В коридоре теперь заняты три камеры у входа, но рядом с Ганнибалом — пустая. И всё же Уилл предпочитает встречи в комнате для прогулок, считая их более продуктивными. — Представляешь, каково ему будет — находиться с тобой, своим богом и кумиром, в одном помещении, и никогда-никогда тебя не увидеть. — Горящие огни в глазах. — Скажи, неужели тебя привлекают ничтожества, даже если они способны убивать? — Ты говорил, он силён и внешне красив. Сохранил ему жизнь с той же целью, что и мне — чтобы он подольше страдал? — не удерживается от ответной атаки Ганнибал. — Или же в тебе взыграла ревность к ничтожеству? На лице Уилла улыбка Фредди сменяется клыкастой усмешкой Ганнибала. Он даже склоняет голову набок, точь-в-точь. — Я мог солгать тебе, что стрелял в него не я, и ты бы никогда не узнал, — повторяет те мысли, которые Ганнибал произносил наедине с собой. Не зря Пацци счёл тебя телепатом. — Тебя так тешит моя якобы кровожадность, в то же время ты так глух к моим детективным талантам. Я чувствую объективизацию с твоей стороны. Твоя выглаженная белая рубашка, обтягивающие брюки и взгляд через плечо — зло иногда принимает такие соблазнительные формы. Иначе оно не было бы настоящим злом. Ты вообще меня используешь в качестве катализатора твоих откровений. Обсудим объективизацию, например? — Этот раунд был прост, и я дал тебе много подсказок. — Ганнибал тоже умеет разыгрывать роль самодовольного кота. Сколько лет светской жизни это умение было жизненно важным, но напрочь позабылось в унылых стенах больницы, где любой ощущает себя скорее псом в конуре. — Мы дали ему много подсказок, написав от твоего имени и убедив поместить в себя силу Дракона. Поглощение это так в твоём стиле. — Уилл едва не аплодирует самому себе. Как легко надевает он чужие личности — будто костюмы. — А потом просто ждали на входе в Бруклинский музей. Он не знал, что у нас есть фоторобот, мы не дали этому ход. Спугнуть было бы слишком просто, и он изменил бы внешность. — Какой же хитрый ты парень. — Ганнибал и сам готов разойтись в аплодисментах. — И ни разу не кровожадный. — Людям свойственно приписывать другим свои же пороки. Уилл прохаживается вперёд, демонстрируя идеально уложенные кудри и лёгкую, не отягощенную заживающей раной походку. Никаких душевных страданий — внутри, должно быть, корочка также давно затянулась. Ганнибал ждёт, пока они сравняются. Окажутся близко друг к другу и далеко от охранника. — Ты убил троих с того времени, — произносит он полушёпотом, так чтобы не мог слышать ни охранник, ни записывающие устройства Чилтона. Странный взгляд на мгновение цепляется за лицо Ганнибала, а потом исчезает. Словно Уилл не снял, а лишь немного отодвинул маску, вот только под ней — настоящий он или другая маска? Так сложно прочесть эту необычную и чрезвычайно кратковременную эмоцию. Не злорадство, как прежде, а желание отдаться. Может, оно давно уже было, просто Ганнибал не замечал его раньше. Желание отдаться в сочетании с презрением к тому, кто берёт. — Желание отдаться в сочетании с презрением к тому, кто берёт, — говорит Ганнибал. Видимо, он тоже подцепил от Уилла страсть к выныривающим из ниоткуда фразам. — Вот почему он убивал этих секс-работниц. Насиловал, а после убивал. Вряд ли его мотивация поможет тебе с уликами. Скорее, даст возможность разобраться в самом механизме. Уилл уходит. — Я принёс радостную весть — назначено время твоего перевода. — Уилл держит папку в руках скорее для приличия, вряд ли она нужна ему в их последнюю встречу. — Тебе не помог ни адвокат Марго Верджер, ни слёзные причитания Аланы. Ей легче было признать, что ты безумный, чем то, что она слепа и глупа. Каким бы грустным ни был приговор, разве стоит омрачать сегодняшнюю встречу, тем более когда можно развеселиться забавным мелочам. — А теперь ещё будет пожизненно хромать, — завершает Уилл. — Напоминаю, что ты когда-то пытался строить с ней отношения, — ехидничает Ганнибал, будто все остальные в их играх не пешки. — Не по-джентльменски с твоей стороны. Все остальные только пешки на доске, и чем дальше, тем чаще Ганнибал будет встречать именно их. Раз практически за половину столетия судьба подарила ему только парочку ярких проблесков, пусть он и искал усиленно во всех сферах жизни, наивно будет полагать, что в заключении статистика просветлений резко увеличится. Разве что он сможет овладеть несколькими тёмными умами и спровоцировать их на побег. — Ещё больше я рад, что твой смертный приговор заменили пожизненным, — улыбается Уилл, зло торжествуя. — Отчего же? Мне казалось, ты жаждешь видеть меня мёртвым. Люди поднимаются и опускаются, как волны. Подумай об этом, Уилл. Внутри грызёт страх, что одна из таких волн обязательно окажется последней. Теперь даже гулять по Флоренции будет больно, ведь одна из центральных площадей превратилась в больничную залу. Многие вещи не поддаются реставрации. — Я жажду отмщения. Какое удовольствие знать, что твоя жизнь просто кончилась? — Казалось, что будет проще, когда Уилл перестанет театрально зло скалиться, но, произнесённые спокойным тоном, его слова кажутся ещё больше зловещими. Пробирающими до дрожи. — А так ты проведёшь остаток своей жизни среди тех гадких уродливых людей, которых презираешь сильнее всего. От них будет пахнуть позавчерашним потом и грязной бранью, а ты даже не сможешь убить никого, чтобы не загреметь на электрический стул. Ведь жизнь свою ты любишь, ой как любишь. — История сама пишет свои окончания, Уилл. Вот и всё, что он произносит в ответ. Короткое прощание, изящное и скромное, как букет полевых цветов. — Да, это свойство жизни. Сегодня наша последняя встреча. — Не будешь проведывать в тюрьме? За мгновение Ганнибал понимает, что фраза звучит не иронично, а унизительно, но никто не властен проглотить выпущенные вибрации слов. — Тебе и так нелегко придётся с твоей-то манерностью и аккуратностью, — проявляет видимость заботы Уилл, а на деле хочет унизить, унизить ещё сильнее. — Не хочу окончательно портить тебе репутацию среди местного населения. Столь часто Ганнибалом овладевало желание унизить, но впервые — именно так. Изнасиловать. Зафиксировать, сделать грубо и жёстко. Это был последний способ обуздать его гордость, и Уилл заслужил. Уилл непременно заслужил такими речами. — Давай же быстрее покончим с этим. Чем дольше красуешься, тем сильнее блекнет произведенный тобой театральный эффект. — У меня ещё незакрытое дело, — говорит Уилл так, словно это по-прежнему важно. Словно важно, потел ли больной перед смертью. — Монахиня нашла ещё одну свидетельницу, которой удалось вырваться, и её также поместили под охрану. Прайсу удалось отыскать закрытое дело о домашнем насилии по отношению к бывшей жене подозреваемого. Это было непросто, учитывая, что пришлось прокатить пол Америки. Но главное — оба деловых партнёра раскололись, когда им пригрозили сроком за дачу ложных показаний. Пояснили, что подозреваемый попросил их прикрыть перед женой в одном щекотливом дельце. — Ты перечисляешь все ваши успехи, но звучишь раздосадованным, — наблюдательно отмечает Ганнибал. — Мы получили ордер на обыск и не нашли ничего, — выдаёт наконец Уилл. — И в охотничьем домике тоже. У него было время и связи. Удивительно, что он вообще остался в Америке — был убеждён, что мы ничего не найдём. — Ты ждешь, что я буду твоей моральной поддержкой и с сочувствием истинного друга скажу: «Ищи дальше»? — Он уже не может не издеваться. Нечего терять. — Жду, что ты укажешь мне место, где именно искать. — Уилл приближается к лотку и чуть грубее чем обычно опускает в него папку с материалами. Ганнибал и не думает двигаться. — Я не верю, что он не собирал трофеев. Хотя бы мелких, вроде салфеток с отпечатками губ или дешёвых украшений. Он мог дарить их своей жене либо дочери. Детский браслет, болтающийся вокруг маленькой, худенькой кисти. Когда Ганнибал подходит к лотку, Уилл смотрит пристальнее, чем обычно, пусть это не успеет поймать ни единая камера наблюдения. — Полный план дома в кармашке на последней странице, — подгоняет он, а затем неловко спотыкается, будто нарочно задевая ногой криво стоящий стул. В руку Ганнибала ложится скальпель, тонкий, но очень острый кусочек стали. Когда он разворачивает карту, то видит свой дом у обрыва и ещё один адрес в углу. Прежде не знакомый ему адрес. — Спальня наверху. Советую проверить половицы в гардеробной, — произносит Ганнибал, изучающе рассматривая покрытый изгибами лист бумаги. — Я сделал ставку на тебя, не вздумай меня подвести. — Просто хочу побыстрее закрыть это дело, — говорит Уилл, забирая папку. Уже «пустую». — Мне будет жаль утраченной возможности проконсультироваться под боком, но как же буду рад знать, что ты варишься в котле. Ганнибалу будет жаль убивать только того красивого чернокожего парня с добродушной улыбкой. Но никак не получится предупредить его так, чтобы он не сдал остальным. Шаги удаляются по коридору, оставляя повисший в воздухе скрип. Ганнибал берёт мелки, закрывает глаза и восстанавливает в памяти вид на площадь Дуомо.