Гроссмастер

— Профессор Романовский, я смог! Я прошел собеседование! Меня взяли лаборантом на кафедру высшей математики ЛГУ! — Не ЛГУ, а СПбГУ, Витя. Хотя ты прав, так привычней. Поздравляю. Я в тебе не сомневался! — Порфирий Леонтиевич, если бы не вы, если бы не ваша рекомендация, то Громов никогда бы меня, сына рабочего, не взял бы. — Оставь, Витя. Не был бы ты достоин, и яйца бы выеденного не получил. Да и профессор Громов при своем «особом» отношении к рабочим все равно бы тебя взял. — Порфирий Леонтиевич, вас к телефону! — Хорошо, Анечка, я сейчас. Витя, сегодня вечером у меня на даче мои ребятки собираются, ты приглашен. — Но профессор, там же одни кандидаты и доктора наук, не дорос я еще. — А они что по-твоему, все такими родились? Или по блату получили? Все каторжным трудом свои дипломы и корочки получили. Все старались добиться большего. К тому же, с каких это пор для тебя они стали чужими людьми? Все вместе тебе помогали, всех ты там знаешь. Так что, ты там будешь в самый раз. — Порфирий Леонтиевич!!! — Иду, иду, Анечка. Так что вечером в семь у меня на даче. — Хорошо, профессор. До свидания. — Пока, Витя. Алло, да, да, аааа Машенька, здравствуй-здравствуй, ничего, ты как поживаешь, хорошо, как не сможешь приехать, на самолет не успеваешь, твой доклад по западной массовой культуре сдвинули, посчитали несерьезным и отправили в конец, считают феномен западной масс-культуры детским фильмом с Харисоном Фордом и огромным чучелом, ну-ну, посмотрим во время круглого стола, что они скажут. Ничего страшного, Маша, мы их в блин закатаем завтра, не волнуйся. Выйди обязательно по Скайпу с нами на связь, хорошо? Хорошо, до свидания, Машенька! Анечка, мне на электричку пора. Если что, сама знаешь, сегодня у меня встреча с моими ребятками. — Хорошо, Порфирий Леонтиевич, кстати, вам Зинаида Порфирьевна передавала, чтобы особо не налегали. — Эх, волнуется. Постараюсь. Сколько раз мы с ней это обсуждали, а ты поди посмотри, волнуется. — Так ведь профессор, дочка у вас одна, вот и волнуется. — И то верно, эх, выросла, в мать сердечком пошла. Что думаешь, Анечка, у нее с сыном Филатова будущее есть? — Конечно есть, любят друг друга, вы же сами видите, а то, что парень еще молодой-зеленый, так это скоро пройдет. И все у них будет. — И то верно. Ладно Анечка, я поехал. — До завтра Порфирий Леонтиевич.       Профессор, действительный член РАН, доктор исторических наук Порфирий Леонтиевич Романовский спешил на электричку. В очередной раз на его даче под Петербургом собирались те, кто стал его крупнейшим достижением. Два десятка молодых мужчин и женщин, те, что когда-то попали под патронаж известного ученого. Это были дети рабочих и сироты, что своим умом и трудолюбием смогли достичь высот в самых разных научных направлениях. Конечно, кроме них были и сотни студентов, что вышли из-под крыла заслуженного педагога. Но эта группа занимала в сердце уже не молодого профессора особое место. Его ученики, те, для кого он и его покойная жена Виктория Александровна стали вторыми родителями, те, кто по тем или иным причинам попали в поле их внимания, те кто ещё со школьной скамьи получали советы и поддержку, а в случае беды знали, что на Невском проспекте живет их учитель, где им обязательно помогут. Его птенцы, часто забитые и сломленные из-за непохожести, из-за того, что уроки им давались легче, из-за зависти соседей по комнате, из-за пьющих родителей и горькой жизни. Те, чьё детство пришлось на 80е и 90е. И несмотря ни на что нашедшие силы вырваться из грязных петербургских подворотен и пригородов. Каждый успех подопечного, был успехом профессора, каждая неудача - его неудачей. Однако главным в этой компании было не столько происхождение и общий учитель, а то, что они стали одним целым. Старшие ученики помогали профессору с воспитанием младших. Вместе выживали в условиях кошмара девяностых, работали и учились. В самые черные дни каждый чувствовал поддержку этой большой семьи, названых братьев и сестер. Все окончили университет с отличием, все добились успехов в своих направлениях.       И сегодня, они собрались на даче, чтобы обмыть кандидатскую степень самого младшего из группы, а также сообщить Порфирию Леонтиевичу о намечающихся свадьбах некоторых из них. Это был сюрприз. Сам заслуженный педагог подспудно чувствовал, что его что-то ждёт, и считая свои предчувствия хорошим знаком, спешил на вокзал. Уже у входа в вокзал у профессора усилилось предчувствие неминуемых изменений. Такое же состояние у него было в августе 1991 года, во время Путча, когда изменения в стране приобрели необратимый характер. Теперь же, предчувствие было во много раз сильнее. Профессор Романовский не мог понять, чего хотят так не вовремя проявившиеся инстинкты. Вот касса, билет туда-обратно, вот перрон, а вот и новенькая электричка, что довезет его до поселка за час. Вот любимое место. Может быть, все это старческий маразм, который наложился на волнение по поводу встречи с любимыми учениками, или все-таки что-то случится? Обдумывая свои внутренние ощущения, профессор не заметил, как электричка тронулась с места. Вот уже проехали вокзал, рабочий пригород, первые дачные участки стали мелькать в окне. Предчувствия уже почти оставили заслуженного педагога, как вдруг словно сирена взвыли с новой силой, и в эту же секунду пронзительный грохот оглушил обреченных пассажиров. Свет погас, вагон перевернулся. Последней мыслью профессора было: «Вот и конец, нелепый конец мой настал». А дальше были: боль, кровь и забытье.