Дурман

Это был не первый и не последний пленник, которого ему приходилось расстреливать. Но было в нём что-то не то. Раздражающе спокойный, расслабленно развалившийся на стуле, несмотря на завязанные руки, с усталым взглядом в пол и печальной полуулыбкой. На вопросы отвечал тихо, невпопад, не по делу. Нёс какую-то околесицу про себя, про семью, оставшуюся в Штутгарте, про забавные ситуации из армейской жизни. Что угодно, но не то, что требовалось в данный момент. Хотя прекрасно всё понимал, судя по вполне сносному произношению. Когда ему за это утончённое издевательство заслуженно давали по морде, он на мгновение затихал, аккуратно сплёвывал кровь и, тяжко вздохнув, удостаивал своим вниманием присутствовавших. С выражением такого искреннего удивления, как будто взяли его только что, хотя прошло уже несколько часов. Но мгновение спустя снова угасал, погрузившись в себя. Дольше всего он почему-то задерживал взгляд на Степане, безмолвно стоявшего в дверях, у которого в эти моменты сердце ухало в пятки, руки крепче сжимали автомат. Он еле сдерживался, чтобы не пристрелить наглого немца прямо здесь, в допросной. За то, что до возмущения похож на его школьного товарища, ближе которого на свете никого не было и который погиб в первый же день войны. За то, что глаза его непозволительно тусклые, не выражающие ничего, кроме глубочайшей тоски, граничащей с сумасшествием и абсолютным равнодушием ко всему. Абсолютно неправильный немец, не боец. Не вырывается, не плюется, не смотрит гордо и презрительно, не спеша отрекаться от своей цели даже перед смертью. Но и сдавать своих, очевидно, не собирается. Кажется, он просто смертельно устал и добивается лишь одного — чтобы часы тикали немножечко быстрее. Совсем молодой парень, хорошо, если есть двадцать. На фронте всего ничего, в разведку напросился впервые. Зовут Вальтер. Наконец, его повели в лес. Шли долго, молча, на удивление легко. Периодически русский грубо подталкивал немца дулом автомата, обычная процедура. Вот только конкретно этот враг уж слишком сильно походил на лучшего друга, даже сзади. Плохо соображая, что творит, Степан в какой-то момент коснулся плеча Вальтера рукой, заставив того удивлённо обернуться, и порывисто впечатался в него губами, не дав сказать и слова. Целовал долго, жарко, жадно, стараясь насытиться каждым мгновением, по-хозяйски орудуя в чужом рту разгорячённым языком. Русский похотливо блуждал руками по чужому затрепетавшему телу, сильнее прижимая к себе. Тот вяло пытался освободиться, но, судя по то и дело вырывающимся сдавленным стонам и заметно вставшему органу, на самом деле нужды в этом не было. В порыве страсти, не отрываясь от Вальтера, Степан сделал пару шагов вперёд и, потеряв равновесие, повалил его на землю, оказавшись сверху. Немедля начав раздевать немца, русский вдруг дернулся и внимательно посмотрел в серо-голубые глаза, как всегда спокойные, непроницаемые, с таинственной мечтательной поволокой. — Что ж ты делаешь со мной, фашистская мразина! — зло рявкнул он, со всей силы ударив Вальтера по щеке. С трудом поднявшись на ноги, он яростно выпустил полобоймы в воздух и, опасно шатаясь из стороны в сторону, но достаточно быстро взяв себя в руки, поспешил в сторону лагеря. Вальтер остался лежать на земле, раскинув руки в стороны и не мигая глядя в небо. Сердце клокотало где-то в районе горла, дышать было и вовсе больно, по щеке, той самой, скатилась слеза. — Я так хотел, чтобы именно ты меня убил, — тихо произнес он в пустоту и, свернувшись калачиком, затрясся от беззвучных рыданий.