Своё.

Они так давно знакомы. Кажется, прошла целая вечность с того рокового звонка. Ну или же судьбоносного, это как посмотреть. Кажется, они целую вечность дружат, хотя это с самого начала казалось невозможным. — Это ты, что ли, козёл ебливый? — А ты, выходит, истеричка косорукая? Наверное, она не просто так ошиблась номером в тот вечер, отматерив Серёгу такими конструкциями, что у армяна волосы на голове зашевелились. Наверное, не просто так он не спал и приехал в Богом забытый бар за незнакомой девушкой, рыдающей в трубку и клянущей его на чём свет стоит. Наверное. Спустя столько лет они всё ещё приветствуют друг друга теми самыми дурацкими оскорблениями. И ржут. Ну потому что лучшая дружба в самом деле начинается с драки. Пусть и словесной.

***

В лучах неона она танцует прямо на столике, соблазняет собой толпу, привлекает взгляды к идеальной фигуре и по-кошачьи грациозным движениям. Она знает: Серёжа никому не позволит её обидеть. Никому и никогда. Сережа рядом, расслабленно, словно сытый лев, смотрит на неё. И, кажется, любуется. Его взгляд такой мягкий, обволакивает и согревает. Он смотрит так, как никогда на неё не смотрел никто другой. Даже муж. Сережа смотрит на Арсению, как на своё. И ей это нравится. Им обоим это нравится. Матвиенко кусает губы и думает о том, что сегодня точно решится. Вот сейчас допьёт свою безалкогольную бурду, снимет Арс со стола и унесет домой. Не спросит, не станет слушать протестов. Просто утащит к себе домой. Как и положено делать представителям его народа. Только ковра не хватает для полного счастья. Но хочется верить, что его куртка сойдет за подобие оного. Они просто делают вид… Они ведь знают, что граница дружбы давно стерлась. Потерялась на просторах их постоянных встреч, перелетов и ночных сообщений. Они всё понимают, только не решаются действовать. Не решаются рисковать столь ценными отношениями. Дружба это ведь вам не в тапки ссать. Дружбу нужно заслужить. Они вот друг друга заслужили однозначно. Как бы и что ни было, в первую очередь они друзья. Самые близкие, преданные, надежные. Друзья, что никогда друг друга не бросят и не подведут. Но только не этой ночью. Матвиенко на удивление молчалив. Просто подходит вплотную к девушке, смотрит в её глаза, которые она не отводит от него с того момента, как мужчина поднимается на ноги. Просто протягивает к ней руку, приманивая подойти ближе. И когда снимает её с невысокого столика, берет на руки, Попова даже почти не сопротивляется, только тянется к их дивану, забрать сумочку. Раньше бы она возмутилась, а сегодня на удивление покорно подчиняется. Ей кажется, что она что-то упустила, Серёжа просто в очередной раз ограждает её от лишних проблем и поползновений пьяных тел. Она до последнего не осознаёт, что проблема ещё впереди. Матвиенко молчит всю дорогу. Изредка смотрит на Арс, закутанную в его куртку, думает, скользит взглядом по золотому ободку обручального кольца, пока она расслабленно курит прямо в машине, стряхивая пепел в пустую банку из-под очередного энергетика. Арсении можно. Она делает это аккуратно и редко. Да и выглядит в такие моменты слишком соблазнительно. Слишком т_а_к. И даже кольцо картинку не портит. Кольцо только ещё больше подстёгивает к действиям. Попова удивляется, когда вместо своего дома за окном машины она видит Серёжину многоэтажку с видом на рассвет — с его этажа панорама шикарная — и зелёным парком вокруг. Попова поводит бровью, смотрит на друга с лёгким, ироничным выражением лица, в духе: «Ещё скажи, что это на автомате». А Серега просто зарывается ладонью в копну её волос, собирает их в пучок, и тянет брюнетку к себе. Не касается губ губами, но дышит прямо в них, смотрит в синие глаза. — Серёж… — она почти испугана. Не его действиями, нет. Собственной реакцией. Арс не ожидает от себя, что собственное тело подведет, потянется к другу совсем не как к другу. Арс не ожидает, что этот простой по своей сути жест всколыхнёт внутри что-то такое, что давно и мирно дремало. Матвиенко ухмыляется, пальцами гладит её затылок. И всё ещё не целует. Потому что не хочет сорвать этот куш раньше времени и так бездарно. Сережа просто вытаскивает её из машины, щелкает сигнализацией и несёт к себе. И им обоим это не кажется неправильным. Наоборот. Арс сопротивляется для виду, пытается соскочить и встать на ноги, но Серёга только крепче прижимает её к себе. Плевать, что высокая. Ему удобно. И она всё же затихает, прижимается к крепкому плечу, прикрывая глаза и носом касаясь смуглой шеи. Так спокойно. И так правильно. Когда двери лифта выпускают их на нужный этаж, Арсения уже знает, что будет дальше. Она уже не сомневается, что сегодня всё поменяется. Это ведь ощущается в каждом касании надёжных рук, в тяжёлом, глубоком дыхании Серёжи, которого как током прошибло, стоило ей выдохнуть ему в ворот футболки. Серёга понятия не имеет, что им движет, почему сегодня. Просто знает, что если не сделает сейчас, то не сделает уже никогда. Совсем никогда. — Этот стол надёжнее, — наконец заговаривает он, когда опускает свою ношу на поверхность обеденного стола в кухне, снова смотрит в глаза и улыбается. Слишком нагло, с хитринкой, от которой сама Арс не отстаёт. Проводит ладонью по чёрной столешнице, которую сама же и выбирала, прикидывает что-то в своей голове и кивает, припоминая старый разговор с другом за этим самым столом. — На плечо закинул и унёс, — соль с запястья одним мазком языка, стопка текилы в один глоток, ткнуться носом в выбритый висок Матвиенко, выдыхая уже веселее, — в чём проблема-то, Серёг? — Ну ты скажешь тоже, — Матвиенко только смеётся, позволяя Арсении творить любую херню, какая только появится в её голове. Это же Арс, Серёга уже привык, — вы же, блин, тонкие натуры. Цветуёчки-киношки, поговорить обо всём на свете. — Вот знаешь, говорить как раз совсем не надо. Нет, надо, конечно. Имя там уточнить, убедиться, что это не транс или что-то подобное. А потом просто забери домой и люби. А она будет радостно орать. Мы только делаем вид, что брутальный мужчина нам не интересен.

***

Ей словно руки развязали, с неё словно сняли многовековые оковы. Серёжа обнимает её так уверенно, с нотками собственничества, притягивает к себе снова, заставляя запрокинуть голову, сжимая в пальцах её волосы. Она выдыхает слишком неровно, ощущая, как Серёжа снова дразнится, скользит дыханием по её шее от самых ключиц вверх, едва ощутимо касается молочной кожи. И когда их губы снова оказываются так близко, что можно, кажется, уже сейчас ощутить вкус, она вздрагивает, опускает ресницы в безмолвном согласии. А он — целует. Без раскачки, сразу жёстко, жадно. Впивается в пухлые губы, собирая с них судорожный вдох, заставляя забыть собственное имя. Целует, разом отрезая все пути к отступлению, запрещая ей сказать «нет». Тонкие девичьи пальцы впиваются в такие надёжные плечи. И если отпустит — упадёт. В то же мгновение провалится под лёд и задохнётся раньше, чем успеет утонуть, просто сойдёт с ума, если осознает вдруг, что это лишь её очередная фантазия. Серёжа и целует её иначе. От его поцелуев кружится голова, а по телу растекается стайка мурашек, дразнящих кровь и разум. Арсения прижимается ближе, отвечает так же горячо, задыхаясь от осознания, что именно этого вкуса — тонких губ в обрамлении жёсткой щетины — ей и не хватало для полного счастья. Одежда к чёрту. Все преграды — к чёрту. Им не нужны больше эти рамки, условности и прочая мишура. Поповой нужно только ощущение тёплых пальцев по коже, Серёге нужны только её дрожащие губы. И никогда ещё этот мир не видел ничего нежнее и прекраснее, чем торопливые ласки этих двоих. Друзей. Под тонким кружевом белья она уже давно влажная, готовая ко всему. И когда пальцы Матвиенко касаются её так нежно, дразнят, возбуждают, оглаживая все чувствительные точки разом, Арс не может сдержать стона. С губ слетает такое до боли знакомое имя, а голова кружится от мысли, что всё это в самом деле происходит. Здесь и сейчас. В этой реальности. С ними. У Серёги стоит так, что можно гвозди заколачивать. Не на тело, не на шикарную грудь с напрягшимися сосками, не на длинные ноги, обвивающие его бёдра. Нет. У него стоит только от одной мысли, что этой ночью Арсения, эта богиня с глазами цвета василькового поля, вся принадлежит ему одному. Стоит только потому, что её пухлые губы сейчас касаются его плеча. Эта женщина так беспомощна, и в то же время так полна власти. Она держит сейчас в своей окольцованной ладони его всего. Не за член держит, лаская умело пальцами ствол. За душу. За самые жабры. И от движений её ладони мужчина стонет в ответ так искренне, признавая своё перед ней поражение. Гибкое девичье тело принимает Серёгу легко. Арс стонет тихо, на всхлипе. Вздрагивает и замирает, ловя глазами его горящий взгляд, чтобы только не сорваться и не сойти с ума, чтобы убедиться, что фантазии и реальность сегодня едины. Они сливаются резко, одним толчком его бёдер, одной вспышкой дрожи её тела. Прямо на столе, тонущем в самых первых лучах рассветного солнца. Волосы по её плечам струятся густыми, вязкими волнами, черным золотом поблескивают и вздрагивают на каждом движении. Серёжа не может оторвать от неё взгляда, пожирает глазами и трахает так, словно это его последний секс в жизни. Хотя… кто его знает, может и в самом деле последний. Она ведь замужем. Всерьёз и давно. Она ведь каждый раз улетает от Матвиенко в уютное питерское гнёздышко, под крыло супруга, выбранного ей родителями, потому что «надёжный и вообще партия очень удачная». Арсения Попова не принадлежит Сергею Матвиенко, никогда не принадлежала, хотя сейчас, конкретно в эту минуту, пока её тонкие пальцы расправляются с тугим пучком на его затылке, пока она вся покрывается мурашками и стонет под ним, Арс вся его. В_с_я. От кончиков угольно-чёрных волос до кончиков пальцев. Она. Принадлежит. Серёже. И признаёт это, сжимаясь на каждом его толчке, шепча его имя в хриплом стоне, обнимая его крепче, чтобы губами снова поймать губы. Где-то на соседнем стуле телефон разрывается входящим вызовом, а на экране высвечивается улыбчивое лицо супруга. Где-то в Питере её муж не может уснуть, нервно расхаживая по кухне из угла в угол. Словно бы чувствует, понимает. Только ей так плевать. У неё тут, можно сказать, жизнь заново началась. На кой чёрт ей сейчас напоминания из прошлого? Достаточно обручального кольца, которое буквально горит, выжигая кожу на пальце. Ей сейчас так до охуения хорошо. Хорошо с тем, кто выучил её наизусть, запомнил каждую мелочь, каждую деталь. Хорошо с тем, кто не спрашивал разрешения, а просто взял. Как своё. Матвиенко бесит незатыкающийся телефон. Он рычит, сжимает в руках изгибающееся тело брюнетки, прижимая к себе, рывком отрывая её от стола и заставляя крепче обнять с хриплым: — Держись за плечи. Она и держится, прижимается к нему, обвивает дрожащими пальцами шею, стараясь отдышаться, прийти в себя. Они считай только начали, а она уже на грани, она готова кончить сию секунду только от ощущения того, как крепкий член мягко скользит в ней на каждом шагу, только от осознания, что этот мужчина сейчас её. И только её. И не нужно делать вид, что её не задевают стоны мимолётных любовниц друга или улыбчивые взгляды его верной подружки, с которой тот прожил под одной крышей не один день. В спальне царит полумрак и прохлада. По разгорячённой коже тут же ползут мурашки, а сама девушка жмётся ближе к источнику своего личного, вечного тепла. Морального, физического, ментального. С Серёжей не может быть холодно. С ним всегда тепло. А ещё очень надёжно. Серёжа заботится о ней каждую грёбаную минуту. С самой первой встречи. С самого первого их разговора. Серёжа стоит у неё за плечом верным волкодавом, отгоняя любого, кто только посмеет допустить мысль, чтобы обидеть её. И даже сейчас, на пике страсти, когда разум в отключке, а всё происходящее — чистой воды эмоции, Матвиенко бережёт свою девочку, опускает её на постель так нежно, придерживая под спину и затылок, прижимая к себе, как самую хрупкую статуэтку. Арс дышит часто и рвано, смотрит в его глаза с мольбой, а Серёга снова целует её. На этот раз нежно, скользнув ладонью по её щеке, поглаживая и словно запоминая, наслаждаясь, снова толкаясь в её жаждущее ласк тело, ловя в этот поцелуй протяжный стон с дрожащим «Серёжа» на кончике её языка, что танцует сейчас румбу в паре с его. Говорят, нет ничего слаще, чем звук собственного имени. Матвиенко может с этим поспорить, дополнив одним важным нюансом: нет слаще звука, чем собственное имя, звучащее из уст действительно важного человека. Он замедляет темп, сбрасывает обороты, чтобы растянуть удовольствие, чтобы сделать своей девочке так хорошо, как с другими не было. Как с другими не будет никогда. Кроме носа и умения торговаться, от гордых горцев он перенял умение любить женщину без остатка. Любить душой и телом. Любить так, чтобы она молила о большем, отдавалась ему сама, наполняя собой и своей энергией, чтобы она с ума сходила в его руках. И Попова, кажется, сходит. Дрожит всем своим телом, стонет в голос, разводя крепкие бёдра шире, позволяя Серёже быть ещё ближе, теснее. Позволяя Серёже двигаться плавно и глубоко, позволяя их телам соприкасаться всеми возможными способами. Его губы, кажется, везде: на шее, на разлёте ключиц, на губах и на груди. Его губы поднимают со дна сознания Арсении важный факт: она умеет летать, у неё за плечами есть крылья. Она умеет чувствовать всей кожей. Она умеет быть желанной и любимой. Но самое главное, Арс понимает сейчас, что она с лёгкостью и удовольствием может одарить теми же эмоциями в ответ. Только бы человек рядом был правильный, нужный. Тот, с кем можно не бояться быть собой настоящей. Жадной до ласки и страсти, горячей, отзывчивой. Арсения стонет в голос, когда влажный, горячий язык обводит поочерёдно её соски, выписывает перевёрнутыми восьмёрками знаки бесконечностей по чувствительной коже. Откуда Серёга знает, как и где приласкать, до чего коснуться, девушка не понимает. Но ей и не важно. Важно лишь то, что сейчас этот невероятный мужчина делит с ней самую лучшую ночь в их жизни. Главное, что сейчас по её бархатистой коже распускаются алые пятна роз его жарких поцелуев. Она уже не может сдерживаться, она прижимает Серёжу к себе снова, зарывается пальцами в его распущенные волосы, замечая, как его коротит от такой простой ласки, шепчет хрипло, с надломом в голосе тихое: — Ещё… пожалуйста, Серёж… ещё… И он срывается снова, легко целует её в уголок губ, прежде чем уложить себе на плечо изящную, длинную ногу, прежде чем вытянуть спину, любуясь своей девочкой теперь сверху, оставляя поцелуй под острой коленкой, которая так долго манила его в разрезы по моде дырявых джинс. Арс гибкая, идеальная. Арс податливая, готовая дать ему всё, что он только захочет. Взамен на его страсть и ласку. Это не игра в одни ворота, это самый настоящий танец. Тел, душ, разумов. Это самый настоящий взрыв, вспышка на Солнце. Пошлые шлепки кожи о кожу перемежаются с криками Поповой. Она такая настоящая сейчас, когда кусает собственные губы, когда царапает простыни постели, в которой провела не одну ночь в качестве гостьи, а вот теперь… теперь она тут хозяйка. Теперь она точно знает, что не подпустит никого к Серёге и на пушечный выстрел. Ни за что. У Серёги в глазах темнеет от того, как правильно и точно его член оказывается сжат в теле его идеальной партнёрши. Арсения горячая, отзывчивая. Арсения той породы, которую нет смысла трахать просто ради траха. Нет. Её надо любить. Каждым движением, каждую секунду. Её надо ласкать на каждом толчке. И тогда… Тогда она разгорится окончательно, разгорится и охватит этим пламенем того, кто её зажег. Как сейчас, когда она мечется под ним, крича его имя, выгибая спину в дугу, кончая под Серёжей, для Серёжи, из-за Серёжи. Кончая с его именем на губах. Кончая только потому что он захотел этого с ней и для неё. Кончая одновременно с ним, потому что держаться дольше оба не в состоянии. Кончая и окончательно разрывая все внешние поводки и оковы, врастая в друга кожей. Движения его снова плавные, медленные. Серёга сам еле дышит, но качает Арс на этом пике удовольствия, чувствуя её дрожь, чувствуя горячую влагу меж их телами, понимая прекрасно, чем это может грозить. И сейчас, когда он снова тянется к её истерзанным губам поцелуем, когда прижимает её к себе с благодарностью и любовью, ему хочется лишь одного: чтобы никогда больше она не кричала в постели чужих имён, чтобы осталась тут, с ним, в реалиях этой ночи. Осталась с ним насовсем. Ведь Она его неизбежная. А Он её запретный. Ведь Она его несбыточная. А Он её необходимый. Ведь Она — его. А Он — её. И своё отдавать больше никому не хочется.