Мёд чертополоха

Пленник сидел, чуть облокотившись спиной о холодную, шершавую стену темницы. Худые руки с судорожно вцепившимися в грубую ткань штанов пальцами приобнимали ноги, подтянув острые коленки к груди. Длинные волосы, превратившиеся от грязи в неопрятные сосульки, скрывали лицо и сгорбленную спину с четкой цепочкой выпирающих позвонков от посторонних глаз. Поза казалась напряженной, и нельзя было определить, спал ли узник, или просто сидел, экономя силы и тепло, такие необходимые в заточении. В одной из соседних камер громко капала вода, медленно и методично разбиваясь о каменный пол. Где-то неподалеку недовольно верещали крысы, их копошение и писк были всюду, и нельзя было точно сказать, где именно находятся серые падальщики: они сновали то тут, то там, изредка зловеще мигая в полусумраке красными бусинами глаз. Подходить ближе к своей, казалось бы, законной добыче они не спешили, может, опасались чего-то, а может, и ждали, пока стихнет дыхание, перестанет теплиться жизнь в маленьком, худом человеческом теле. Крысы сновали неподалеку, то появляясь в поле зрения, то растворяясь в темных перепутьях коридоров. Из маленького окошка над самым потолком сочился бледный свет, означавший, скорее всего, раннее утро. Тянуло холодом, прелой листвой и дождем, который прошел ночью - мелкая изморось осела крошечными капельками не только на ветвях и последних листьях деревьев - она была на стенах камеры, на полу, конденсатом скопилась на потолке. Кое-где влага даже подмерзла, став легким налетом еле видимого ледка. Пленник приподнял голову - вдали послышался тяжелый грохот подкованных сапог, скрежет отодвигаемой решетки, тихий звон от удара ключом о скважину, - видимо, не попали сразу, с первого раза, - после же - затишье, потом - снова шаги. Узник нервно облизнулся - стук этих каблуков он научился распознавать безошибочно. Шаги слышались все ближе и ближе, и лицо заключенного исказила кривая ухмылка. Пересохшая кожица на губах лопнула, и капелька крови медленно набухла, окрасив запекшуюся корку алым. - Еще не передумал показывать характер? - высокий светловолосый мужчина остановился напротив камеры. Руки его были скрещены на груди в жесте явного недовольства, красивые губы были сжаты в тонкую линию. Узник вновь ухмыльнулся. - Уже третий день без еды и воды. Не сбило с тебя спесь, а, смельчак? Пленный картинно поморщился, и уголки его губ плаксиво опустились вниз. - Тебе ли называть меня спесивым, Дангуолемин? - с неприкрытой насмешкой ответил он, будто бы в удивлении вскидывая бровь. - Хотя, если учесть, что род Дангуолеминов издревле не отличался выдающимся умом... - заключенный хмыкнул. - То неправильная характеристика и применение слов в неверном значении весьма неудивительны... Тонкие ноздри мужчины затрепетали, и хищные желтые глаза на мгновение сверкнули в полутьме, выдавая если не ярость, то злобу их обладателя. Но лишь на одно мгновение. - Мое дело лишь предложить тебе выгодную сделку... называй как хочешь. Тебе всего-то нужно рассказать, что ты искал в моем письменном столе, для кого и с какой целью. И будешь волен, как певчая пташка. - Не считай меня дураком, Дангуолемин. Стоит мне сказать что-либо, и моя голова окажется насаженной на ближайший остронаточенный кол. В назидание неудачливым ворам и убийцам. - Если смотреть на ситуацию с твоей точки зрения, то твоя голова пострадает в любом случае. Да и чем ты отличаешься от неудачливых воришек с рыночной площади? А я скажу: тем, что ты все еще при своих ручонках и голове, сидишь, потчуешь в темнице, а не болтаешься в петле или зияешь дыркой от пули в виске. Или, быть может, ты приверженец старых традиций и предпочтешь отрубленную мечом голову? В любом случае, у тебя есть время, чтобы хорошенько все взвесить. Тебе осталось четыре дня. Мужчина развернулся, и строгой, чеканной походкой направился к выходу из темницы, вновь оставив пленника в сомнительном одиночестве. Аше тихо выдохнул сквозь стиснутые зубы, отчаянно зажмурившись. Желудок мучительно сводило от чувства рвущего на части голода, а во рту было до невозможности сухо, так, будто там образовалась пустыня. Пленник судорожно облизнулся, но слюны, чтобы хоть немного смочить потрескавшиеся губы, не было. Три дня. Будь он человеком, ему бы пришлось гораздо, гораздо хуже... Попался! Глупо, нелепо, словно рыночный воришка-неудачник, которого во время кражи схватил за руку торговец! "Худо дело, - подумал Аше, прикрывая глаза. - И никакой шпильки с собой нет". Хотя, откровенно говоря, шпилька не сладила бы с магическим замком, и пускай пленник прекрасно это понимал, ее наличие грело бы душу куда больше, нежели ее отсутствие. Изначально дело казалось идеальным: все было четко спланировано, каждая секунда знала себе цену и место. И вот провал. Аше долго спрашивал самого себя, где же он допустил ошибку, крутил и повторял в своем сознании эту ситуацию миллион раз, но нигде не видел и малейшей причины для столь сокрушительного поражения. Все было идеальным, правильным, но что же пошло не так? Этот вопрос бился в мыслях, не давал покоя, грыз изнутри, да так, что хотелось выть, изображая родовое привидение поместья Дангуолеминов, привидение того, кто мучительно скончался в казематах от мучительных пыток, в данном случае - от мук, которые несли нерешенные вопросы. Тогда, в кабинете, он не испугался неожиданно появившегося главу Дангуолеминов; не боялся он и сейчас, ни его, ни его угроз, как и не верил в данные им обещания. Насколько не был бы благороден Дангуолемин, он не оставит в живых того, кто пытался выведать информацию и выкрасть важные бумаги. Дураком старший Дангуолемин не был, и это Аше понял еще тогда, в комнате, когда мужчина, ни капли не растерявшись, без промедления выхватил револьвер и выстрелил, целясь не в сердце, чтобы убить наглого вора, а в ногу, что бы только ранить, не дать возможности скрыться с места преступления. В темнице, при свете факела, когда глава пришел в первый раз, Аше смог разглядеть его лицо: в трепещущих отсветах оно казалось хищным, несколько неправильным, но не лишенным красоты; высокие, четко вычерченные скулы, суровая линия рта, уголки губ, чуть недовольно опущенные вниз, и сверкающие в хаотичных отблесках раскосые желтые глаза, несколько звериные, манящие своей дикостью; светлые волосы, как и у большей части Дангуолеминов, ниспадающие на широкие плечи, руки, поза, в которой сквозило превосходство - все это выдавало в главе настоящего аристократа, хозяина поместья. И вот в его дом внезапно пробрался до невозможности наглый вор, который должен быть наказан. Аше поморщился. Быть казненным Дангуолеминами не прельщало, будь они хоть сотню раз аристократами, да и кого прельщало побывать на плахе палача? Пленник закрыл глаза, вслушиваясь в окружающие его звуки. Все оставалось так же, как и было до прихода Дангуолемина: все так пищали крысы, все так же капала вода и где-то все из того же окошка беззвучно струился свет. Аше пошевелил сухими губами, с непонятным хрипом выдохнув скопившийся в легких воздух, и еще сильнее прижался виском к стене. Непонятно, сколько времени прошло, пока он снова открыл глаза. В горле першило, а ненасытные серые твари сновали тут и там в неприличной близости. Очень голодные и большие твари. Аше скривился, с трудом пошевелившись. Конечности затекли, голова была ужасно тяжелой, а живот вновь свело мучительной судорогой голода. Что-то холодное ударило по макушке, и мужчина вздрогнул, сжавшись, но быстро успокоился: это была капля воды, сорвавшаяся с потолка под собственной тяжестью и угодившая точно в цель. Вторая капля упала на нос, отчего узник встрепенулся, зажмурившись. Остатки воды скатились по лицу, чуть смочив потрескавшиеся губы, и мужчина рефлекторно облизнулся, почти вздрагивая всем телом. Жажда усилилась. Пленник вновь пошевелился, с усилием вставая на четвереньки. Раненная нога отозвалась на движения резкой болью, но Аше лишь закусил губу, привыкая к неприятным ощущениям. Голова кружилась, и во всем теле чувствовалась неприятная слабость - все дни, проведенные в темнице, он почти не двигался, экономя те крупицы энергии, которые все еще теплились в маленьком, худом теле. Но и их вскоре не останется: голод подтачивал организм изнутри, как термиты подтачивают деревянную балку, на которой все еще держится трухлявый мост; было ясно: рано или поздно силы оставят пленника. Аше предпочитал не думать о том, насколько скоро крысам представится возможность шикарно пообедать. Подождав, пока желтые круги перед глазами наконец рассеются, он неловко повернулся, медленно, настолько, чтобы по минимуму беспокоить рану. Каждое движение сопровождалось отголосками боли, но Аше отмахивался от них, как от надоедливых мух. Узник прищурился: чуть дальше, у соседней стены, капало теперь гораздо чаще - может, там и не стене собралось хоть сколько-то капель? Он не просит много, нет, совсем чуточку... Мужчина, собрав все оставшиеся силы в кулак, осторожно пополз к стене. Надежды пленного оправдались: на стене так же, как и на потолке, набухли, словно почки по весне, капли воды. И это было спасением. Кое-как устроившись у стены, Аше, не брезгуя, лизнул шершавый камень. Пара капелек оросила пересохшее горло и смочила разбитые губы. Мужчина лизнул еще. И еще. Понемногу, он ловил скопившуюся на стене воду, стараясь, чтобы ни одна крошечная капелька не скользнула мимо рта. Пускай от стены веяло сыростью, и вода казалась затхлой на вкус, но для заключенного она была как глоток воды из целебного источника. Полностью жажду утолить не удалось, но и за эти капли можно было вознести молитву любому из существующих богов за проявленное милосердие. Аше прижался к стене боком. Возвращаться на свое привычное место ему не хотелось, да и это небольшое передвижение забрало у него чересчур много сил, которые могли понадобиться в дальнейшем. Нет. Лучше посидеть здесь... Узник устало закрыл глаза. Сколько он уже не спал? То состояние, в котором он изредка пребывал, нельзя было назвать даже дремой - Аше вздрагивал от каждого шороха, каждого писка, распахивая слипающиеся глаза и усилием воли прогоняя сонливость. Трое суток без нормального сна давали о себе знать слабостью и головокружением, и местами мужчине казалось, что вскоре, медленно, но верно, он просто сойдет с ума. Было холодно. Пленный приобнял себя тонкими, едва ли не просвечивающимися руками, и попытался сжаться в комочек, чтобы хоть как-то сохранить уходящее тепло; тело его изредка непроизвольно содрогалось от холода, и Аше пытался сжаться еще сильнее. Рана беспокойно ныла, но боль быстро приелась, стала привычной и даже слегка убаюкивала. Спокойно. Так тихо... Крысиный писк раздался в опасной близости от пленника. Не спать! Тук-тук-тук. Аше открыл глаза. Шаги. И это явно не глава - слишком тихие, слишком аккуратные шажки. Тук-тук-шарк. Пленный напрягся. Шарк-шарк. Тишина. Аше осторожно пошевелился, принимая более удобную для неожиданного рывка позу. Может, сегодня на что-то и сгодятся накопленные силы? Мужчина вглядывался в полусумрак до рези в глазах: спрятался или еще не появился? Тук-тук-тук-тук. Идет! Затаив дыхание и собравшись, словно кошка во время охоты на мышку, пленный приготовился встретить незваного гостя.