Взлететь к Солнцу

Икар смотрел на Солнце, и кожа его плавилась, подобно восковой свечке. Люди — это не воск, ведь будь он воском, он бы не чувствовал решительно ничего. Но в бытность человеком, Икар не раз задумывался о том, что было бы с ним, появись он на свет в другом обличье. Представлял себя порою даже улиткой или муравьем. Иногда — глубоководной акулой. — Икар? Он не слышит. Чувствует, как тонкие губы растягиваются в ничего не значащей улыбке и пытается заблудиться в сливочно-медовом голосе, пылающем жаром. От жара трудно бежать, невозможно укрыться, да только он и не хочет. — Ты же сгоришь, дурачок. Он улыбается шире. А пусть. Если гореть, то только от него.

*** Толпа неистовствовала, и крики ее могли без особенного напряжения заглушить звуки полицейской сирены. Славные представители закона к окончанию концерта были порядком измучены — а ведь всего-то и требовалось, что не пускать особенно разбушевавшихся и разгоряченных фанатов за пределы хлипких железных ограждений. По мнению большинства служащих концертной площадки, они действительно были хлипкими, и на время выступления «Sun&Solo» требовалась защита куда более надежная. А еще — но до этого дела никому не было — каски и бронежилеты, способные защитить от неожиданно одуревших фанатов. Толпа скандировала Его имя, и Икар был одним из тех, кто прыгал в первых рядах, стараясь коснуться своего кумира хоть кончиком пальца. — Аполлон, мы здесь! — визжала толпа девиц по правую руку от Икара. — У-у-у, смотри сюда! — вторила, почти в таком же тоне, кучка фанаток слева от него. Все это, впрочем, со сцены слышалось как нескончаемый рев. — Вы готовы к финальной песне? Толпа снова зашлась ревом, на что в золотистых глазах кумира сотен тысяч людей промелькнула хитрая искорка. Последняя песня всегда вызывала небывалый ажиотаж, поднимая на ноги даже тех, кто валился от усталости или захлебывался в тайно пронесенном на концерт алкоголе. К тому же, последняя песня всегда была сюрпризом, и ни один организатор не знал, которая прозвучит в финале. — Раз, два, раз-два-три-четыре! — под барабанные палочки, занесенные крест на крест над головой, устремились вниз вместе со снопом огненных искорок вдоль сцены. Ему сложно будет закончить это шоу — впрочем, как и все остальные. Но он старался не думать о томительной и удушливой автограф-сессии после концерта, отдаваясь мыслями лишь своей музыке. Музыке, достойной прозвучать на вершинах возле далеких звезд. Голос — мягкий, бархатный баритон — рассказывал слушателям историю о потерянной душе, так и не нашедшей покоя. Лирические песни занимали большой пласт в репертуаре группы, но эта была особенной. Здесь не было свойственного лирике медленного темпа, не было рвущих душу струнных инструментов — вместо них был четкий ритм барабана и соло бас-гитары. Многие фанаты прилетели, как мухи на мед, именно на лирические песни, покорившись как музыкой, так и смысловым содержанием. Эту — из альбома прошлого года — толпа подхватила с особенным рвением. Он опять не ошибся. — Во тьме увижу я тебя… Стараясь уделять внимание каждому человеку, пришедшему ради автографа кумира, во время выступления Аполлон, как правило, выбирал себе единственную цель. На каждой песне направление его взгляда менялось, и человек, к которому было устремлено внимание, оказывался будто бы подсвеченным изнутри огромной восковой свечой или лучом прожектора на минимальной мощности. Сложно было отгадать, на ком остановится взгляд — поэтому фанаты так рвались вперед. Только чтобы заметили, чтобы лучи их солнечного кумира ослепили именно их. Икар был на концерте впервые: билеты стоили баснословных денег — по крайней мере, те, которые ему бы хотелось. Ведь стоять в дальних рядах, видя шагающую по сцене точку — немыслимая тоска. И вот он здесь, стоит так близко к своему кумиру. Вокруг такие радостные лица, не скрывающие своих эмоций. И он тоже их не скрывал, радовался и подпевал каждой песне вместе со всем. Потому не заметил, как из-под ног его появилось сияние, пляшущее по коже золотисто-оранжевыми искорками. — Мы сделаем лишь шаг, поближе к звездам… — голос продолжал литься из динамиков, и зрители уже взялись за руки: то было начало наиболее лирической части в песне. Аполлону не доводилось видеть людей, которые не замечали бы знак его внимания. Порой некоторые сходили от него с ума: об этом даже в газетах писали. В таких случаях музыкант неловко закусывал губу и оправдывался тем, что мир эстрады жесток, всякое бывает. По крайней мере, вены себе никто не резал — и ладно. — Ты… — верхняя нота диапазона повисла в воздухе звенящей стрункой, вызывая громкий писк у восхищенных фанаток. — Лишь теперь я вижу! Внимание не переключалось, а этот парнишка…кто он? Икар боялся поднять глаза, хотя завистливые фанаты толкали его в бок и едва не кричали в ухо о том, какой же он счастливчик. Но тому была причина. В финале песни он поднял взор и понял, что… Пропал. *** Автограф-сессия была мучительно долгой. После таких затяжных концертов Аполлон, вопреки распространенному мнению, чувствовал себя бодрым и заряженным энергией. Так порой хороший кофе — две или три чашки — действует на некоторых людей. Он же подзаряжался энергией толпы, как панели от солнечной энергии. Но автограф-сессии он всегда ненавидел и желал бы взглянуть в глаза тому, кто их придумал. Было глубоко за полночь, когда гитаристы с барабанщиком закончили кутить в общем номере за стеной и улеглись спать, громко храпя. Некоторые даже сквозь сон бормотали слова последней песни. Аполлон сидел на красном диване из дорогой кожи и, закинув ногу на ногу, потягивал вино, немногим отличавшееся по цвету от дивана. На душе было спокойно и безмятежно. Так всегда бывало после концерта — никаких исключений. Впереди — расслабляющая поездка на острова, ведь то был последний город в турне. Он прикрыл глаза, представляя солнечные лучи и соленые брызги. Он сам был солнцем, по его велению оно могло исчезнуть с небосклона. Но могло даровать вселяющие надежду песни и музыку. А когда думал, что слышит шум прибоя, на деле слышал стук в дверь. «Ммм?..» На часах было три часа, и неясно, кто именно мог прийти. Едва ли это была уборщица или милая девушка с ресепшн. Привычным жестом перебрасывая копну золотистых волос на правую сторону, музыкант направился к двери. Бледный свет автоматически включившихся бра выхватил из коридора чей-то силуэт. У Аполлона не было привычки заглядывать в дверной глазок — любого недоброжелателя непременно ожидала сиюминутная кара за вторжение. Но бледный человечек, сжимавший в руках тетрадку и ручку, смотрел на его, чуть подрагивая. Глаза в глаза. — Чт-т-то ты сс-с-со мм-мной с-с-сделал? — только и успел сказать человечек, а затем упал за порог безжизненной грудой, словно мешок с песком. — Хм. Он не стал звонить в «Скорую» — шума потом было бы больше. Ведь взять пришельца на руки и отнести в номер на диван — куда проще, и следов будет меньше. Дверь защелкнулась на замок, а он все еще не мог поверить в то, что такое бывает. Удивление, впрочем, было не той эмоцией, которая застыла во взоре. Скорее, там было любопытство. Аполлон не стал считать минут и часов, которые незнакомый юноша провел без сознания. В качестве предупреждения он повесил на дверь табличку и защелкнул дополнительные замки. Если бы кто-то увидел нечто подобное — начались бы вопросы, начались бы разные…подозрения. А какой звезде это нужно? Уж разумеется, не Солнцу — точно. Так он просидел рядом с беловолосым юношей до рассвета. В его силах было ускорить восхождение собственного света, но вместо этого он ловил на себе первые лучики, рукою отгоняя облака. Именно в тот момент, когда Солнце, прикрыв глаза, упивалось зарей собственной власти, незнакомец издал едва слышный стон. Пошевелил рукой и попытался подняться. — Расскажи, зачем ты пришел ко мне, — не открывая глаз, с некоторой ленцой в интонации произнес Аполлон. — Мне было больно, — потирая затекшую шею, произнес Икар. — Я не мог уснуть. Во всем твое сияние виновато. Вот — видишь? Аполлон краем глаза увидел во взоре пришельца расплавленное золото. Что же, это означает лишь одно — шансов на благополучный исход мало. — А ты еще спрашивал меня, что я с тобой сделал, — усмехнулся Солнце, заводя руки за голову и чуть отклоняясь назад. В пояснице стрельнула легкая боль. — Хотя и сам все знаешь. — Не знаю, — прошептал Икар, неосознанно пододвигаясь ближе к кумиру. — Расскажи… Так хочется добавить «те». Когда они успели перейти на «ты»? — Ты ведь пленник сияния, — улыбнулся Аполлон. Его ладонь легла Икару на плечо, отдавая теплом. — Не всем удается справиться с ним, ты ведь читаешь газеты…иногда. — Да, люди после твоих концертов иногда сходят с ума, — задумчиво произнес Икар. И тут же вспыхнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Но я-то в своем уме! — Какая уверенность. Аполлон улыбается еще шире. И, наклонившись к самому уху, шепчет: — Мы все немного не в себе. Золото в глазах Икара расширяется. Почему он так рад этой фразе? Не знает. Знает, что ради нее следовало бы пропасть. *** — Вам осталось жить несколько дней, не больше. Это не звучало как приговор. Слова стали иллюзией, ведь Икар не верил им. Они недолго были вместе — пару восхитительных дней они долго разговаривали в уединенном месте за городской чертой. Ничего пошлого и аморального — лишь разговоры. Но ему нужно было идти дальше, ведь группа без Аполлона уехать не могла. Солнце обещал вернуться, а это значит, Икар по-прежнему жив. Если бы мог — он отрастил бы себе крылья и полетел на то чертово побережье, где сейчас отдыхает Аполлон. Ждать его было слишком мучительно. Капельницы он категорически отвергал, говоря, что это все равно ничем не поможет. Несколько дней. Это много или мало? Икар не находил себе места и писал ему — Солнцу — письма. Знал, забываясь в горячке и пронзительном кашле, что они не дойдут до адресата, а если бы и дошли, то были бы без раздумий отсеяны, как ненужный хлам. И лежа ночью лицом в подушку, он молил лишь об одном: пускай Аполлон придет. Он хочет в последний раз заглянуть в его глаза, прежде, чем сгореть навсегда. И он явился на рассвете, подхватил его на руки — как тогда — и невероятным образом унес прочь из больничной палаты. Охранник, мирно сопевший в кресле, едва ли заметить что-то, большее чем солнечный зайчик, скользнувший по светло-розовой стенке. — Ты со всеми так поступаешь? — едва-разлепляя веки, спрашивает Икар. Они сидят на капоте старой ржавой машины — романтичный пейзаж для любителей хиппи и вольного образа жизни среди дикой природы. Это место далеко от города, и Икар старается не брать в голову, каким образом они оказались здесь настолько быстро. Хотя, по-видимому, это был даже другой континент. Африка, возможно, или Австралия. — Как? — Солнце, доселе смотревший в сторону востока, жмурится, и поворачивается к Икару, сидящему плечо к плечу к своему кумиру. — Со всеми обреченными ты смотришь их последний закат? Аполлон едва заметно поджимает губы. Никто не спрашивал его о таком. — На самом деле — ты первый. И мне просто нравится смотреть с тобой на закат. Менеджер на себе волосы рвет, подозреваю. Он усмехнулся. Конечно, главный солист пропал, ничего не объясняя и не оставив ни единого намека на то, куда отправился и главное — зачем. Пускай помучаются разок. — Почему? — тихо спрашивает Икар. Рука неосознанно сжимает чужое колено. — Веришь? Я не знаю, — улыбается Солнце. — Может, из-за твоих чудесных глаз. Или из-за того, что ты до сих пор светишься, хотя это обычно проходит после концерта. Да. — Я теперь умру? Аполлон хмурится, снова обращая взор к востоку. Говорить о смерти сейчас это так… Жизненно. Молчание его было недолгим. Тонкие, изможденные сиянием руки, потянулись к чужой шее, и Икар, повиснув на ней, точно дитя, потянулся к светлым губам. Он знал, что хочет этого — с того самого дня, как был заражен проклятым сиянием. И вот теперь, похоже, у него остался последний шанс. Аполлон, его звезда, его кумир, подается вперед, оставляя на его губах свое губительное пламя. — Икар?.. Он не отпускает. Все, что угодно — только не отпускать. Жар разрывает его изнутри, ему чертовски больно — и каждое касание Аполлона — раскаленная иголка под кожу. — Ты же сгоришь, дурачок. Икар улыбается. Сгореть? Это хорошо. Он всегда мечтал взлететь к Солнцу.