Ядовитая

Как можно потерять себя и попасть в плен собственных чувств? Мало кто знает, все же вокруг такие, блять, умные, тем не менее, абьюзивные отношения встречаются чаще, чем можно предположить. Юра всегда думал, что особенностью его характера являлось чувство собственного достоинства, этот парень знал себе цену. Как оказалось, перед тем как влюбить в себя Плисецкого, Виктор прайс-лист не попросил, но умел хорошо торговаться. Профессиональный спорт — круто, но не для самих спортсменов. Вечные тренировки, жёсткие диеты и отсутствие личной жизни, особенно у подростка со скверным характером. Хотя у Юрия были друзья, такие же одиночки как он сам. Яков, Лилия, Мила, Герда, Александр и… Виктор был другом (нет). Это была слишком разношёрстная компания, вынужденная. — Юра, тебе 15, вино из горла — плохая идея, — пыталась образумить парня Герда. — А вот тут ты ошибаешься, — вмешался Виктор, потягивая четвёртый стакан вермута. — Он единственный из нас завтра встанет без намёка на головную боль. Пускай пьёт пока может, ничего же не случится, — тут Никифоров сильно ошибся. Юра был красивым мальчиком, всегда казался утончённым и хрупким. Виктор всегда видел в нём исключительный идеал. Эта худоба, бархатная кожа, смазливое до неприличия личико, белокурые волосы, изумрудные глаза и длинные пальцы, которые словно созданы для игры на каком-нибудь клавишном музыкальном инструменте. Плисецкий был слишком-слишком для этого мира. — Ого, смотри! — подала голос Мила из соседней комнаты. — Юр, сыграешь? — Я на чужих не играю, — буркнул парень. Уже через пару минут поражённый Виктор смотрел на жёсткую, уличную и немного фальшивую игру Плисецкого на гитаре, пел он тоже достаточно скверно. Кажется Русская фея не столь идеальная, но живая, особенно когда смеётся. — А я говорила, что столько пить всё же не стоит. — Я выведу его на свежий воздух, здесь действительно жарко, — предложил Никифоров, помогая Герде обратно одеть на Юрия майку и прикрыть грудь, исчерченную шрамами неизвестного происхождения. — Не стоит, я сама, — резко ответила Андерсон. — Ты еле стоишь, справлюсь. Пока Герда собирала мысли в кучу, Виктор уже утащил подростка. Девушка поняла, что кажется проебалась. — Господи, почему так холодно? — смеясь заорал Плисецкий, Виктор сначала промолчал, только сосед из соседнего подъезда крикнул в ответ, что они в Питере «сука» живут и «завали хлебало», час ночи как никак. Ах эта питерская романтика. — Я рад, что ты остыл. Ранняя осень в Петербурге — это дождь и холод, выйти в майке — идея дрянь, особенно не взяв телефоны и ключи от подъезда, дверь которого захлопнулась прям над ухом. — Ты придурок, но… — сделал, так и не договорив, заключение Юра, дрожа от холода. — Возможно, вот только домофон для таких ситуаций и придумали. — Я не плачу за него три года, не удивлюсь, если Мила тоже. — Не нуди, — едва разборчиво проговорил Виктор, услышав мелодию вызова и радуясь своей удачи. Отвлекаясь от набора заветных двух цифр, Виктор поглядывал на своего спутника. Нервного в свете жёлтой лампы, глаза у Юры оказались не изумрудные, скорее болотные, а губы искусаны настолько, что их страшно коснуться, ещё и частично бордовые от выпитого вина. В определённый момент Никифоров заметил, что Плисецкий смотрит на него пьяно, хмуро, но с таким же неподдельным интересом, вот только для Юры Виктор, наоборот, становился с каждой их встречей всё прекраснее. Голос Милы из домофона спас их от ангины и пресного разговора. Молодые люди быстро оказались в лифте, который остановился на девятом и отказался открывать свои двери. — Блядь! — с отчаяньем воскликнул Плисецкий. — Какие придурки выжигают кнопки? Секунды длились долго, слишком долго, особенно для пьяного подростка, который слишком многое хотел сказать. Юра паниковал: заламывал пальцы, ел волосы и пытался смотреть куда только мог, лишь бы не на Виктора. А ведь он целый час до их «посиделки» талдычил Герде, чтобы та ни в коем случае не отпускала его с Никифоровым, кажется она проебалась. Жарко стало быстро, кабинка лифта была узкой, дряхлой, душной и едва освещалась, нужно отдать должное — она была чистой. Виктор и Юра были в майках и брюках, которые стали неприятно прилипать к раскрасневшимся и потным телам, терпкий запах алкоголя и резкий духов Виктора перемешались и Юре было дышать всё сложнее. Он был слишком пьян, слишком хотел говорить, касаться и пить. Прошло от силы полчаса, Виктор облокотился к стенке едва держась на ногах, Юра охмелел ещё сильнее и сидел на полу без майки. Они не разговаривали, иногда проклинали «господа бога», Виктор пытался начать диалог, но Плисецкому рвало крышу, поэтому он решил молчать. Лифт покачнулся и резко спустился на пару этажей. Виктора подкосило, он стал падать, но Юра успел придержать его, оказавшись на слишком близком расстоянии от губ Никифорова. Пьяные взгляды пересеклись, молчание давило, а Юра тихо умирал. Не двигаясь, не дыша, парень медленно поддался вперёд и коснулся своей щекой щеки Виктора. Мужчина не отпрянул, а повернул голову и невесомо чмокнул в губы, Плисецкому дали зелёный свет, он рванул с места, забыв о тормозах. Юрий со всей жадностью и страстью стал целовать наставника, кусаясь и хватаясь за чужие руки. Виктор подхватил парня и со всей силы впечатал в стену, закидывая его ноги на свои бёдра. Юра словно карабкался на Никифорова, сминая одежду, таща за волосы и постанывая, он не мог остановиться, боялся оторваться от губ мужчины, чтобы не спугнуть, не дать что-либо сказать, но Виктор сам настойчиво переключился на белёсую шею. Тогда Юра решил действовать и спустился на пол, расстёгивая чужие брюки. Никифоров (который имел мозги и здравое подсознание) остановил его с ухмылкой на губах и чем-то на подобии просьбы. — Вылижи мне душу, нимфоманка, — после мужчина опустился на колени и продолжил целовать подростка, уверяя, что они пьяные и у них просто недотрах. Юра же не думал, только чувствовал, пока лифт не дёрнулся, не поехал на нужный этаж и не впустил в тесную кабинку немного свежего воздуха. Плисецкий боялся последствий, поэтому схватил свою майку и бросил Виктора на полу, рванув в квартиру к потерявшей их компашки. — Я думал, вы там уже потерялись, — встретил Юру Яков. — Лифт застрял, — послышался грубый голос Виктора за спиной парня. Герде было 22 и впервые ей было стыдно за несдержанное обещание лучшему другу, красному и растрёпанному лучшему другу. Любовь бывает разная, в подростковую никто не верит, но Юра клал на это хуй. Он любил и точно знал, кем являлся и чего хочет, например, Виктора. Тем не менее, всё это не отменяет нерешительность, страх и боль, которая не отпускала Плисецкого целую ночь. Слёзы в возрасте 15 лет — обычная хуйня, случается у всех, главное — плакать наедине и раз в месяц, чтобы выпустить пар. Слёзы Юра никогда не презирал, не считал их проявлением слабости, однако при людях не плакал никогда, ведь жалость — самое отвратительное, что он когда-либо видел, а объяснить людям, что у него всё ок, просто эмоции распирают и выплакаться надо, не выходило. Его окружали взрослые люди, которые откровенно не понимали, как это просто зарыдать, ещё и не пожалеть, что нахуй не сдалось, не могли. Всё же стоит принять во внимание, что сегодня повод был, Плисецкий чуть не отсосал Виктору, а на следующее утро получил лишь: «Кстати, на счёт вчера: забей. Но прими во внимание, что у нас явный недотрах, я вот уже исправляю ситуацию». Помахав перед Юрой телефоном с открытой перепиской с какой-то девицей, ещё и улыбнулся так непринуждённо, что Плисецкому хотелось вмазать, рыдать и злиться одновременно, выбрал он ожидаемо последнее, поэтому лишь скорчил гримасу аля-ты много себе думал, если считал, что мне не пофиг на вчерашнее. Огорчало лишь то, что было не пофиг, было больно, пока виновных не наблюдалось.