Зимой ждать лета

      Вот и начинаешь думать о том, сколько лет прошло и сколько тебе стукнуло, когда в твоей жизни произошло нечто значимое. Даже без каких-либо напоминаний это живет в тебе. У тебя семья, дети, родители, которые умудряются тебя учить и заботиться о тебе до последнего их вздоха.       В доме со временем пустеет. Все меньше людей вспоминают о моем отце, о милой и гостеприимной матери, о Мафальде, на завтрак правильно разбивая яйцо, об абрикосовых садах и свежей зеленой летней траве во дворе. Забываются теплые речки и пруды, где в молодости мы все сходили с ума. Постепенно ржавеют старые велосипеды, уныло пылясь в сарае. Уже не так часто стучит калитка, и никто дерзко, беззастенчиво нарушая банальные правила этикета, не перепрыгивает через нее.       На кухне гаснет тепло, потемнели стены. Только изредка я освещаю яркими абрикосами летний обеденный столик, как раньше. Как раньше мы вместе так быстро стали семьей. Как раньше, по коридорам разливалась музыка разговоров. И сейчас в доме либо никого нет, либо есть, но они словно застаревшая мебель, не шевелятся и от старости только скрипят, навевая ностальгию и тоскливый уют.       Стук моих ботинок. Тишина. Шаг. Тишина. Я проверяю, есть ли в доме кто-то еще. Может быть, некто особенный решил сделать сюрприз и удивить меня этим днем.       Шаг.       Тишина.       За окном не слышно даже ветра. Кажется, что зимой все должно быть светлым, ведь снег белый, солнце яркое, и оба они светятся, и оба они должны дарить невероятные оттенки. Но зима преподносит серость будней. Я зажег несколько свечей на камине, и обернулся. Кто-то играл. Легкую, но в чем-то капризную музыку. Дразнящую и манящую к себе. Оглянувшись, я увидел свою гитару в чехле, которая съехала со стенки и тихо уперлась в шкаф. «Это я когда-то играл тебе», — подумал я.       Это я когда-то рвал карандашом страницы дневника, что ты никогда не прочтешь. Ты их даже не видел. А может быть, тогда, когда я…       Когда мы.       Многие считают, что негативные чувства и эмоции негативно влияют на человека как физически, так и морально. И лишь не многие считали методично наваливавшуюся на тебя печаль и одиночество профилактикой. Профилактика, помогающая стать самим собой и обрести покой. Иногда профилактика длится годами. Мне нужна она. Нужна, чтобы вывести этот ядовито-сладкий вкус.       Перед выходом я оглянул за собой весь дом: кухню в конце, ровный коридор с множеством дверей, распахнутую гостиную. Она приглашала теперь только меня. Для профилактики. Здесь нет больше праздников. Все, что новое я после тебя увидел, казалось мне не настоящим. Пришла очередная зима, а я представлял, какой ты в ней. Какой ты будешь в моем черном пальто и широком теплом шарфе? Как ты взглянешь на меня, когда заметишь отсутствие перчаток и окоченевшие мои кости? Со вздохом принятия маленьких реалий и надел это самое черное пальто. Но без шапки. Пусть замерзнут уши, снежинки запутаются в моих волосах. Пусть все будет естественно. Ибо после тебя я забыл как это. Как это жить естественное, когда после тебя кожа будто онемела.       «Это было моим откровением», — произнес я вслух, подняв взгляд на памятник погибшим на реке Пьяве. Я вернулся сюда. Я ничего не забыл, и я никогда не забуду, как обещал вернуться. Легкое волнение заняло мою голову, и я пошатнулся. Да, сейчас было бы кстати, пойди кровь из носа. Но голова была мутная, кожа ощущалась одним полотном, а все вокруг было пустым. Я был в вакууме. И это пугало. Настораживало. Но я хотел, чтобы это ощущение усилилось, чтобы я устало оперся о маленький заборчик вокруг памятника, тяжело вздохнув. выпустив воздух из помятых легких и почувствовав себя старым.       Я погрузился в это оцепенение, размышлял о чем-то настоящем, что было в прошлом; о будущем, которое бывает только в настоящем. Сердце подскочило в груди, когда я услышал звонкий крик и смех, а затем перед глазами стали нестись снежки во все стороны. Неужели кто-то решил привести в этот зимний мертвый город свою семью и ребенка? Наверное, это место значит для этого человека что-то.       Это был мальчик. Челка пшеничного цвета торчала из-под шапки, а натянутый вверх шарф мешал ему кричать и вопить, размахивая руками. Конечно, я подумал об этом, как иначе?       Может быть, он назвал своего ребенка моим именем? В конце концов, это единственное, что у него осталось от меня. Или я сам остался в нем? В медленном тяжелом вздохе, когда он вспоминает меня и лето, проведенное в моей семье.       Ждать в этом городе лета зимой и зимой — ждать лета, как в календаре отмечать каждый день и срывать листы недель, как пролетевшие года. Несмотря на то, что дом сохранил всего тебя и нас с тобой, на его стенах остался мой разорванный в клочья разум: так неаккуратно жизнь отрезала нас друг от друга.       Меня не напугали твои увлеченность и обязанность перед другой девушкой. Столько раз ты так испытывал меня. Но свадьба. Как банально прозвучит.       «Это билет в один конец для него».       В другую страну, в другую жизнь. И я остался один в еще другой жизни. Я снова лелею желание, чтобы ты умер, исчез раз и навсегда. И чтобы воспоминания о тебе летом, о нас-по-ночам-наедине были только у меня.       У меня еще нет своих детей, но есть родная, которая готова со мной таким прожить много долгих лет, уважая и сохраняя неприкосновенность моей любви к тебе. Я люблю ее за это. И так ненавижу из-за этого тебя. Я фыркнул себе под нос, затем резко дунул, что получилось с легким свистом: все усердия только ради того, чтобы сбросить снежинку с кончика носа. А она уже давно растаяла, как и мои слезы на щеках.       — Эллиот! — закричал мужской голос.       И снова.       — Эллиот!       Я будто нарочно не слышал последней буквы и резкого произношения.       — Эл-ли-о-о-от! — продолжал кричать мужчина.       Моя голова с дрожью опустилась, и я смог перевести взгляд от памятника, поросшего снегом, тем самым лишь привлекая к себе трагичностью, вниз. Я медленно обошел по контору заборчика. Пальцы забыли, что значит холод, но вспомнили, что значишь ты. Я постепенно шел на крики, на людей. На него.       Наконец я увидел, как ребенок побежал к нему навстречу, выбрасывая из рук собранный снег. Приоткрыв рот от удивления или от нехватки воздуха, мне оставалось только стоять и смотреть на него. Он протянул руки к мальчику, ладонями потрепал его покрасневшие от мороза щеки и смел с забавной детской шапочки пушистые снежинки. Я прошептал одними губами молитву. Призыв.       — Назови меня своим именем.       «Оливер».       — И я буду звать тебя своим.       -"Элио», — прошептал я в приступе. Но двинуться так и не смог. Я не смог даже в мыслях попросить, чтобы он взглянул на меня, и это бы значило, что он мой, он все еще со мной. Он все помнит и знает о каждом моем шаге.       Ты знаешь обо мне все, что я не знаю о себе и так оставлю не узнанным.       Ты знаешь в каждом изгибе моего тела все мои секреты.       Затем он встал с колен и не отряхнулся. Рядом еще раздался женский голос. Ребенок с радостью помчался к своей матери. К его жене. Его взгляд тут же был прикован к ней. Знай, что я сказал ему здесь. Ты ведь сказал ей? Сказал. Или завел разговор, затем забыл, о чем говорил, а когда она спросила тебя об этом, ты ответил:"Может быть, позже».       В конце концов, я решился моргнуть, вздрагивая от того, как замерзли глаза и веки. А потом быстро уставился на него снова: так боялся, что только моргну, и он исчезнет. Но он смотрел на меня. Он меня увидел. Теперь он вкопанный оглядывал меня с головы до ног. Криво и досадно улыбнулся. Да, он понял, что я забыл перчатки или нарочно их оставил.       Улыбнулся. Солнечно посреди серой одинокой зимы. Ты улыбнулся.       Улыбнулся прямо как тогда, когда наконец обнял тебя, потому что это был мой первый и последний рывок к тебе. Я был на финишной прямой. Так крепко обнял, что не верил ничему больше другому.       Улыбнулся. И продолжает улыбаться.       Наши глаза заблестели: от слез или от мороза. Мы не знали.       — Ты помнишь, Элио?       — Я все помню, Оливер.       Моя ладонь сама по себе поднялась и коснулась моих губ. И он вспомнил каждый поцелуй на улице, при людях. Поцелуй, который мог бы быть, но не стал им.       Он опомнился и состроил удивление, когда его жена приобняла его за талию, а их мальчишка носился возле памятника.       О чем они говорили? Как я сказал тебе здесь. Как в тот момент я сказал тебе одному, потому что некому. Потому что ты единственный, кто все знал и чувствовал с самого начала. Я был все этого время таким дураком, а ты был таким ненормальным. Что, собственно, было нормально.       Ты помахал мне рукой, что-то крикнув, и я пропустил это через себя, как очередную транскрибированную мелодию. Моя любимая мелодия в летнем дворе, внутри солнечного абрикосового сада, обеденного стола, где постоянно была еда, в твоем раю, и постели. В нашей с тобой ночной постели.       Женщина завела с ним разговор. Он, конечно, мигом отвлекся. Снова стал самим собой, как при первой нашей встрече. Противоречивым, держащим дистанцию и колющим меня своей ненавистью и раздраженностью. Я не хотел забывать эту боль, и ты не забыл. И все же развернулся со своей семьей, уходя прочь от этой маленькой снежной площади, смеясь и что-то увлеченно рассказывая.       А я продолжил стоять, где стоял, и смотреть на памятник, задрав голову. Я хочу, чтобы ты знал: мои боль и печаль превратились в теплое течение по венам. И сколько бы зим не прошло, я буду ждать лета.