Староста, который хотел достичь власти

Хогсмид был украшен к Хеллоуину даже слишком сильно, как будто пьяница, бросившийся во все тяжкие, чтобы что-то забыть. Я появился на улице, когда уже вечерело, и среди сумерек явно выделялись пятна затеплившихся окон. Издалека я заметил парочку пожирателей смерти, искавших здесь Гарри Поттера, хотя они и не были слишком настороже, справедливо полагая, что это последнее место, где его стоит ждать. Пробираться мне, впрочем, все равно предстояло задворками. Я шел, укрывшись дезиллюминационным заклятием, отсчитывая дома. Дверь открылась легко: меня ждали. Я прошел через кухню и вскоре оказался в грязноватом и пустом зале паба. Паб назывался Кабанья Голова, и он был одной из достопримечательностей Хогсмида. По крайней мере, для тех, кто учился в Хогвартсе одновременно со мной. Во времена начала моего обучения, ученикам было запрещено бывать там, но многие ученики многократно и безуспешно пытались туда попасть. Про то что делается внутри ходили самые дикие рассказы. Говорили, например, что пиво и эль подают в кружках сделанных из черепов, что это логово какой-то секты, что стены сплошь исписаны кровавыми рунами и будто в этих рунах содержится самая темная магия, какую только можно придумать, что сектанты совершают жертвоприношения, что иногда в образе призрачного демонического козла появляется сам сатана — все в таком духе. Так что можете представить себе охватившее школу разочарование, когда к одному из последних годов моего обучения, правила неожиданно смягчились, и все узнали, что это самый обычный паб. Самые суровые игроки в квиддич плакали, как маленькие дети. Тогда умерла легенда. Едва я зашел в зал паба, как кто-то выпалил в меня заклятием. — Это я! — крикнул я. Потому что это была именно та фраза, которая безоговорочно убеждает людей. Впрочем, меня узнали по голосу, послышались ругательства. Кто-то пробормотал “А, это ты.” Уэллс вышел из-за одной из балок, подпирающих потолок и спросил: — Какую книгу ты украл у меня? — Тайны Наитемнейшего Искусства. Он развернулся и сказал кому-то сзади, что это действительно был я. Из-за барной стойки высунулся старик с длинной седой бородой, и внимательно посмотрел на меня. Глаза у него были ярко-голубые, как будто пронизывавшие насквозь. — Ты значит Перси Уизли? — осведомился он. Его звали Аберфорт и он был братом Альбуса Дамблдора. Насколько я мог судить, между ними были натянутые отношения, хотя, когда он узнал, что Уэллс был причастен к изданию “той самой паршивой книжонки”, то все равно попытался его придушить. В каком-то смысле, Аберфорт был полной противоположностью брата. Там где Альбус Дамблдор предпочел бы действовать тактично, Аберфорт шел напролом. — Да, я Перси Уизли, — отозвался я. — Кингсли и Билла еще нет, — заявил он, наклоняясь под барную стойку и выудив оттуда две бутылки сливочного пива. — Можете пока пообедать. Когда мы с Уэллсом сели рядом на высоких стульях, он принялся вытащил откуда-то несколько кусков хлеба, банку горчицы, две тарелки с зажаренными кусками мяса и такой же зажаренной картошки, все было засыпано мелко порезанным зеленым луком. Еда была простая, но приготовленная мастерски. Я и по сей день, не знаю, что он сделал с тем куском мяса. Когда я разрезал его, внутри под золотистой корочкой показалась розовая мякоть. Уэллс даже присвистнул, вытаскивая изо рта зубочистку, которую он по привычке грыз. — Вы единственный, кто умеет готовить, — честно сказал я. — Не завирайся, — усмехнулся Аберфорт. Но я не врал, на вкус это было великолепно. — Вы хорошо знали вашего брата? — спросил вдруг Уэллс. Держался он запросто, даже нагло, как и всегда, наверное, считал, что теперь уже точно нет причин меняться. Аберфорт немного нахмурился. — Еще одну книгу хочется издать? — насмешливо спросил он. — Нет, — Уэллс пожал плечами. — У меня давно к нему много вопросов, но теперь задать их не придется. Аберфорт тогда невесело рассмеялся. — Узнаю брата. И что же он тебе сделал? — Странная история получилась, — с неожиданной искренностью сказал Уэллс. — Такое ощущение, что моя старая жизнь закончилась из-за него. Меня тогда приговорили к заключению в Азкабане. Искали какой-то заговор Альбуса Дамблдора. Хотя я никогда не говорил с ним. И еще мне кажется, что во время процесса он все время был за кулисами. — За кулисами был я, а не он, — зачем-то сказал я. — Они были готовы обвинить кого угодно. Я старался помочь. Уэллс повернулся и внимательно посмотрел на меня. — Так ты знаешь, что Дамблдор хотел от меня? — спросил он. — Зачем все это было нужно? — Это была случайность, — просто ответил я. Уэллс некоторое время разглядывал меня, надеясь, по-видимому, что я врал, но потом помрачнел и заметил: — Я давно так думал. Аберфорт снова усмехнулся и покачал головой. Кажется, это казалось ему типичным. Потом он вдруг посмотрел на меня и спросил: — А с тобой, значит, брат был честен? Ему казалось, что я отвечу “да” или засомневаюсь, но сомневаться не приходилось. — Нет, — твердо сказал я. — Но ты все равно ему веришь? — в тоне Аберфорта сквозила жалость перемешанная с насмешкой. — Он умер. Не важно, веришь ли ты тому, кто умер. Все равно они уже ничего не скажут. В глазах Аберфорта загорелся сдержанный интерес: — Но ты все равно собираешься остаться и умереть за его цели? — поинтересовался он. — За свои цели, — поправил я. Аберфорт снова усмехнулся. — Даже так. Он убедил тебя, что его цели на самом деле твои собственные. — В это сложно поверить, — с легким сарказмом сказал я, — но идея того, что министерству будет лучше без Темного Лорда появилась у меня вполне независимо. — Но ты, конечно, тоже считаешь, что брат был светочем истины? — снова спросил Аберфорт. — Он был человеком, — сказал я. — Человеком выдающимся, но по-прежнему обычным человеком. Не понимаю, почему все находят необходимым требовать у него каких-то ответов. Вы сами пытаетесь сделать из него светоч истины, а потом злитесь, когда он не оправдывает ожиданий. На лице Аберфорта отразилось глухое раздражение, казалось, он разозлился по-настоящему. — Он не был добрым, — процедил он. — Он никого не ценил, кроме себя. Он пренебрегал людьми для своих целей, пренебрегал и тобой. Ты для него просто инструмент. Мне почудилось, что на душе у него было что-то мрачное и тяжелое, не дававшее ему покоя долгие годы. Мне стало совестно за свои последние слова, но я не мог заставить себя остановиться: — Все, что я сделал, я сделал по своему собственному убеждению. Аберфорт странно посмотрел на меня. — Я не знал вашего брата близко, но знаю, что у него было много сожалений. Мне вспомнился мой последний разговор с Дамблдором — тогда уже появившимся из воскрешающего камня призраком. Он говорил, что, когда камень попал к нему, он не сдержался и воспользовался им, так ему хотелось поговорить с кем-то из прошлого. — Мне казалось, словно он считал, что кто-то умер из-за него. Это тяготило его. Аберфорт нахмурился. — Ты это додумываешь по книжке? — поинтересовался он. — Нет, — ответил я, но, почувствовав, что этого не было достаточно, продолжил. — Однажды ваш брат говорил со мной и обмолвился. Аберфорт саркастически хмыкнул, как будто ему было очень сложно поверить, что его брат мог испытывать подобные чувства. — Думаю, вы с ним похожи, — заметил он, и это вовсе не было комплиментом. — Поэтому ты так его оправдываешь. Ради общего блага вполне согласитесь кем-нибудь пожертвовать. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь жертвовал, — сказал я. — Не хочешь, — усмехнулся Аберфорт. — Но вопрос не в этом. Главное, что если такая ситуация возникнет, ты не остановишься. Если нужно было бы толкнуть человека под поезд, чтобы спасти людей на рельсах, ты сделал бы это? — Хотите спросить, убил бы я пожирателя смерти, который угрожает людям? — переспросил я. — Да, убил бы. — Нет, — покачал головой Аберфорт. — Пожертвовал бы ты кем-то из друзей ради общего блага? — Нет. — А что насчет Айи? Как она умерла? — вдруг спросил Уэллс. Он, как оказалось, очень внимательно следил за нашим разговором. Я хотел заговорить, но голос изменил мне. На себе я чувствовал их взгляды — и Аберфорта, и Уэллса. И я не знал, что им ответить. — Случайно, — подсказал Аберфорт. Мне показалось, будто сломалась каждая кость в моем теле. Аберфорт был желчным человеком. — Да. Совершенно бессмысленно, — выдавил я. — И так и останется, если сейчас уйти. Аберфорт покачал головой и больше ничего не спрашивал, кажется, ему все стало про меня понятно. Он не поверил моим словам. — Я понимаю это, — произнес Уэллс. — Мне тоже нужна месть. Еще некоторое время мы сидели молча. У меня было ужасное чувство, что Аберфорт был прав, и я опять соврал и больше не получалось проглотить ни кусочка. Потом наконец появился Кингсли. — Рад, что все в сборе, — сказал он. — Вы уже начали обсуждать? Уэллс рассказал, что они пытались найти Крессвелла, Крюкохвата и Кровняка, скрывавшихся от министерства, однако, пока успеха в этом не достигли. Это было не удивительно — если их было бы так легко найти, министерство давно бы справилось. Мы немного поговорили о каких-то незначительных вещах, а потом я поднялся, чтобы уходить. При дальнейшей беседе мне присутствовать не стоило, чтобы пожиратели не могли при случае узнать что-нибудь у меня. О многом мне, впрочем, случилось узнать в дальнейшем. Главной целью было помочь Гарри Поттеру отыскать и уничтожить крестражи. Крестражей у Волан-де-Морта было семь: его дневник школьных лет, кольцо Мраксов с Воскрешающим Камнем, медальон Салазара Слизерина, чаша Пенелопы Пуффендуй, диадема Кандиды Когтевран, змея, повсюду следовавшая за ним, и последний обломок, о котором мы ничего тогда не знали — сделавший Гарри Поттера избранным. Дневник и кольцо были уничтожены. Медальон был у Гарри Поттера. Кингсли занимался чашей Пенелопы Пуффендуй — украсть ее не получится, но его активные действия в конце концов вынудят Волан-де-Морта перевезти ее поближе к себе, в Англию. Тогда она окажется в одном из сейфов банка Гринготтс, откуда ее похитит Гарри Поттер. Я также предполагал, что диадемой Кандиды Когтевран занимался Северус Снейп — что именно он перенес ее в Хогвартс, однако, кажется, ошибся в этом. Вероятно, загадка того, как диадема появилась в Хогвартсе, никогда не будет решена.