Meretrix Dei

В барах – где, как бы иронично то ни было, чаще всего требовалось их присутствие в роли вестников правосудия Божьего – намного легче можно было забыть о молитвах, чем под сводами католической церкви и в благоговейной тишине; сам же Доён уже даже и не пытался искать оправдания своим маленьким «падениям» - как Юта называл очередной шот кофейного калуа с текилой перед очередной работенкой на Папу, слишком много крови было пролито – и своей, и чужой; слишком много увидено и совершено собственными руками смертей – заслуженно ли, незаслуженно ли - одному Богу известно. Доён как-то раз спросил у Юты: - Как в служители божьи взяли такого отбитого человека, как ты? Юта засмеялся хрипло от похмельной засухи в своем горле и ответил насмешливо, светя своей кривой ухмылкой: - У Господа Бога был выходной. Лет восемь назад Доён находил красоту в пении псалмов тонкими голосами юного и невинного церковного хора – сейчас в смазанных бликах огня из-за накуренного дыма в рюмке рома и в разделённом бремени священной секретной инквизиции, состоящей из них двоих с Ютой с мачете наперевес по душу всякой нечестивой твари. После очередной "смены", вечером, очищая мачете, что всегда аккуратно спрятано под робой священника, Доён часто думал, что единственные нечестивые твари тут – это они, но потом вспоминались смертных жертв, что расстилались горами в луже крови за невинной мордашкой очередной твари. Как бы то ни было – но самокопания за барной стойкой были бармену не в новинку – упырь он или нет; поэтому девушка лишь симпатизирующие подливала в высокую рюмку всё больше жгучей жидкости; наверно даже вампиры питали какую-то безмолвную солидарность к чужой унылости. Нельзя было отвлекаться на всякую шваль – у каждой обители есть древнейший, вокруг которого и вьются молодые и ещё совсем никчёмные новообращенные, упивающиеся своими нечеловеческими силами и чувствующие себя новыми Богами, но всё-таки настороженно прислушивающиеся к своим наставникам, боясь глупой смерти. Доён помнит, как одно время жутко смеялся Юта, находя на телах «таких» образки Божьей Матери; Ким же отводил глаза сразу же – ему совсем не нужно знать, что убитое существо в глубине души надеялось на искупление. У Бога нет серого цвета, как-то сказал их настоятель. Барменша задумчиво тёрла стаканы для виски, рассматривая позолочённые четки у Доёна на запястье. Немного напрягало то, что бар был полон нечисти; но неважно - как только древнейший умрёт, все они убегут отсюда, оставшись без покровителя – это место станет покинутым, а память о былом гедонизме будет хранится в полусгнивших барных стульях и разбитых в спешке бутылках. Принц Ночи. Как у всех работников в этом баре с разнообразными услугами, у него не было имени – возможно было в этом что-то запретное, словно воспоминание о той старой, жалкой и никчёмной жизни, возможно даже - о бестолковом существовании. Тонкая насмешка; возвышение их бессмертного существования над жалкими 70-ю годами человеческой жизни. О нём доложил один из разведчиков Папы Римского – ни один посетитель, проведший с ним ночь, ни возвращался после рассвета. Судя по его докладу речь идёт о древнем и могущественном вампире, с ощутимыми мощным чарами - хорошо, что даже среднестатистический дьякон православной церкви мог с легкостью отличить шваль от древнего - и не менее внушительной обителью. Вот Папа Римский спохватился и послал их, образцовых представителей римской католической церкви, ядовито подумал Доён. на истребление. Упыри облюбовывали подобные заведения очень уж часто – на дорогах в глухой пустыне или меж густых лесов они были оазисом удовольствий, алкоголя и содома. А километры пустынь-зарослей, что окружали такие места становились идеальными охотничьими угодьями. Время переходило плавно подходило к часу ночи – посетители становились громче, а головная боль Доёна всё не утихала, обостряемая горечью рома на языке; Юта отсалютовал ему, нечётко обозначая в приглушенном свете бара свой уход; на работе они благоразумно разделялись - никогда не знаешь, кто выловит царь-рыбу. (В любом случае Юта никогда не уходит без добычи, как и Доён - манера приличия в местном папстве - неприлично уходить из упырьего логова без их крови на клинке) Ещё несколько минут унылого ожидания и дрожания поверхности рома из-за танца какого-то придурка на барной стойке; и атмосфера в баре начала сгущаться, а смертные посетители словно замолкли под тяжелым давлением чужого подавляющего присутствия. Нечеловеческого. Работники бара заметно притихли, стали перешептываться еле-еле слышно, чтобы музыка не приглушена их громкими и звонкими голосами. Бар замер в ожидании - Доён почувствовал как его глаза словно приманивают к одной определённой фигуре. Древнейший здесь. У мальчика – иначе Доён не может его назвать – глаза темные, подведённые нечестивой подводкой, а по молочным бедрам струятся водопады золотых нитей, поблескивающих в приглушенном свете этого проклятого места. Казалось бы, надел бы такой наряд простой смертный мужчина - выглядело бы пошло и аляписто, но то что видит Ким совершенно не подходит такому описанию - у него в горле засыхает мгновенно и ром больше не утоляет жажду - разве что пробуждает жажду чего-то другого. Узкие бедра крепко опоясаны шелково-золотым воздушным материалом, стройные, тонкие ноги с красивым переливом плавных мышц словно играются с золотыми нитями; и Доён боится следовать взглядом по ним до многочисленных узких прорезей, которые совсем уж вызывающе высоко кончаются – открывают, кстати, отличный вид на изгиб упругой задницы - проскальзывает мысль в чуть хмельной голове Кима. Золотой витиеватый узор украшает подтянутый живот, и само золото сыпется с век, когда он медленно хлопает глазами – и, кажется, Доён в глубоком гипнозе чужой красоты, когда слышит приятный, не высокий, но и не низкий голос. - Вы здесь для проповеди, отец? – мальчишка смеётся, разводя точеные губы в красивой улыбке; его глаза становятся полумесяцами в золоте и Доён словно видит двойника луны, прекрасного и, бесспорно, такого же беспощадного, как сама ночь; и кажется ему, что парнишка режет своим идеальным резким росчерком челюсти последнюю ниточку его самообладания. - А ты бы её посетил? – Доён облизывает сухие от выпитого рома губы; ему никогда не забывают напомнить кто он такой в таких местах – не то чтобы это как-то задевало его. Рука невольно поправляет небольшой воротничок священника, который так выделяет Доёна на фоне упитой в хлам толпы. - Простите, есть другие дела, - вежливо говорит он, медленно и с невесомой грацией присаживаясь на барный стул – Доён не может отвести взгляд, потому что золото словно вот-вот выльется на пол с наряда юноши; обожжёт его бледную кожу, сделав умопомрачительно красной игриво выглянувшее стройное бедро. - Какие? – он подыгрывает послушно, потому что тот обладает таким невесомым нечестивым обаянием, что, кажется, может заставить Доёна сделать, что угодно. (Но не всё, потому что для Кима говорить с Древнейшим не в новинку - и он вполне себя контролирует, по крайней мере пока что) - Ммм, дайте-ка подумать, падре, - он стучит пальцем в золотых кольцам по резкой, завораживающей линии скул, - я люблю составлять компанию одиноким священникам, что ищут Бога в стакане виски. Намек намеком, но смысл понят, Доён отнюдь не дурак - мускусный запах чужой постели, старательно перебиты хвойными ароматическими маслами - он тяжело вдыхает запах чужого тела, позволяя резкому запаху хвои раздражать его рецепторы. Юноша улыбается. Задорно, словно они играют в игру – кто сохранит безразличное лицо дольше. И с его безудержными чарами, Ким обречён на поражение. Он устало трёт веки с несносного мальчишки и заказывает себе ещё рома; к его заказу незаметно прибавляется ещё и шот водки с лёгким взмахом длинных ресниц с каплями золота напротив. - Знаете, падре, я кое-что вспомнил, - задумчиво начинает юноша, а после странным образом лизнул гладкую поверхность жгучего напитка, смакуя; и Доён не может ничего с собой поделать, даже это находя чарующим. - Полагаю, целомудрие как вариант сразу отпадает. Юноша смеётся – его смех медовый, не звонкий, что колит уши, и не тихий, чтоб не прислушиваться. Во время смеха золотые пластины браслетов игриво перекликаются между собой. Кажется, даже они смеются над подтаявшим под чужими чарами Доёном. - Ох, падре, если бы все священники были такие весёлые, как вы… - Вы бы ходили в церковь? Наивно – и Доён надеется, что это не так. Ведь эта очередная жалкая попытка Кима строить из себя примерного раба Божьего. Ложь, ложь, гнусная ложь. Он мог сейчас же перерезать этой твари с дымными, мутными глазами глотку, чувствуя чужую прохладную кровь на своих пальцах, робе и лице - смотреть на угасающий огонь в насмешливых до самой смерти глазах; видеть как гордая осанка опадает в предсмертной агонии. Как послушный пес Папы Римского он бы вырвал ему клыки и оставил бездыханное тело на барной стойке на посмешище, не заботясь даже о сохранности его трупа - мало ли что бывшие подчиненные низшие вампиры сделают с ним, как они его осквернят. Он мог бы плюнуть в золотистые одежды, высмеивая чужой вечный гедонизм, не приведший абсолютно ни к чему. - Я бы со всеми переспал, - темные глаза смотрят прямо в душу, и так, наверно, выглядит грех в священном писании, подумал бы нормальный священник; но для Доёна так выглядит неминуемый рок захватывающей разум красоты. Он мог бы его уничтожить прямо здесь и сейчас. Но, пожалуй, единственная вещь, которой он научился после множества лет работы с Ютой, так это умение получать во время их работы эстетическое или, порой, физической удовольствие, неплохо снимая стресс. Он начал принимать чужую красоту в своей внутренней убогости, нечестивости - и сейчас он видит её, принимает, позволяя чарам добраться практически до сердца; но его рука всегда готова схватить спрятанный в робах нож с вырезанной богоматерью на клинке. Юноша откидывает вороновые волосы со лба – и ведь есть возможность, что влажная челка ляжет уродливо, сделает его загадочный образ лишь с помощью маленькой детали смешным, но она так ложится, словно из шёлка, послушно и красиво. Он немного прогибается - взгляд Доёна незамедлительно и неуклонно скользит по гладкой спине, следуя за одинокой капелькой пота - и закидывает колено на одно из разведённых колен святого отца, что едва касалось барной стойки. - Знаете, у меня есть татуировка, - вкрадчиво говорит он; музыка словно по волшебству вдруг затихла в ушах Доёна, лишь обезумевший стук сердца пытался перебить голос юноши, - хотите посмотреть? И он, взяв чужую руку, что ощутимо больше собственной, не дожидаясь ответа, ведёт по внутренней стороне своего бедра – Ким не может дышать, потому что понять не может – что мягче: шёлк золотой ткани или гладкая кожа под кончиками его пальцев; он послушно ведёт рукой, пока юноша не останавливает его за запястье и не указывает на чёрную надпись, яркую, словно совсем недавно сделанную – на слишком интимном месте, для Доёна, там, где заканчивается внутренний слой шёлка. «Meretrix dei» - Вам нравится? – спрашивает он насмешливо, словно был создан Богом для тестирования терпения других смиренных рабов его. Доён тяжело выдыхает в чужой висок и чувствует, что его тело двигается само по себе, не смогшее отказать соблазнам – а разум пляшет игривыми пятнистыми кругами; его ладонь быстро огибает чужое бедро и бесцеремонно залезает под жалкий клочок ткани, цепляясь длинными пальцами за кромку самого большого разреза, будто бы лишь он ограждал его от полной потери самообладания. - Пачкать тело созданное Богом - грех, - он говорит ему шепотом, наслаждаясь видом мурашек пробежавших по открытой спине, - в особенности твоё, - он оставляет в покое прошитый золотыми нитями вырез, и многозначительно скользит пальцами к чужой заднице. - Но если бы я предложил испачкать его вам, - юноша гладит его прохладной рукой по щеке, словно высасывая душу своими чернющими зрачками – и, о, ничуть не легче от знания того, что такое невозможно; - вы бы согласились? Он наклоняет голову, словно диковинный попугай, словно давая волю свету поиграться с россыпью блесток на мышцах его шеи. Доён хочет слизать каждую из них. - Только если ты скажешь мне своё имя. - Это для молитв? Так мило, - умилительно улыбается он, и, оторвав руку от лица падре, ведёт ей вниз, медленно, и живот Доёна напрягается от тягостного ожидания, ниже, еще ниже, - они зовут меня Принцем Ночи. В яблочко. Ким позволяет себе улыбнуться, предчувствуя как выполнение своей миссии, так и скорое удовольствие. - А как буду звать тебя я? – настаивает старший, горячим дыхание дыша на чужую мочку. Он практически нависает над юношей, с наслаждением отмечая разницу в телосложениях. - Джено. Зови меня Джено, - дойдя до кромки нижнего белья под робой, он быстро убирает руку и, резко оттолкнув Доёна, выпивает залпом шот. *** Как бы не пытался запомнить Доён каждую секунду этой ночи, но не получилось: опьяненный и ромом, и нечистыми чарами, и чужой красотой, и гортанными громкими стонами он даже не находит в себе силы оторвать руки от чужого тела, мягкого, словно пластилин, в его руках и прохладного, словно вечерний бриз у моря. Он скользит смазанными поцелуями по чужой шее, оставляя меж уже заживающих чужих засосов свои, свежие; что сразу перемешиваются с укусами - секундой позже он чувствует ногти Джено впивающиеся в его плечи. Настроения меняются так же быстро, как и ритм страсти, задаваемый Доёном и принимаемый с усмешкой на покрасневших губах Джено. Если минуту назад Доён медленно выцеловывал чужие ключицы, скрипя блестками на зубах неприятно; то сейчас он сильно сжимает - так сильно, что на его собственных руках проявляются тени вен - чужие локоны, не боясь причинить боль; и практически урчит чувствуя умелые губы вокруг своего члена. Джено не сопротивляется, лишь медленно размазывает капающую слюну в перемешку со спермой по своему подбородку, послушно заглатывая всё больше, когда бледная рука Доёна настойчиво давит на его затылок. И в хмели совсем незаметно, Джено скользит к нему на бедра, аккуратно усаживаясь - он смеётся, отбиваясь от рук Доёна, что скользнули к его заднице по логичной причине - чтобы подготовить; видимо Доён в таком дурмане, что совсем забыл где он и с кем он. И ему ничего не остается как прикусить собственную кожу на запястье до крови, чтобы заглушить громкий, пошлый стон; ведь иначе бы ему пришлось отвести взгляд от абсолютно завораживающего вида, как под лунным светом во всей своей красе, смотря внимательными, чёрными глазами в глаза Доёна, на его члён лёгким движением, словно был рождён для этого, насаживается Джено. Он прикусывает губу, томно прикрывая глаза и сразу же мощно двигает бедрами, волной наслаждения окатывая Кима. И дальше на час, а может больше, Доён теряет связь с реальностью, длинными пальцами до синяков сжимая чужие бедра.

***

- Ты ведь знаешь, зачем я здесь, - хриплым, сорванным голосом от часового наслаждения говорит Доён средь ночной тишины. Джено лежит расслаблено, отходя от череды оргазмов, практически доверительно положив голову на широкое плечо Доёна. Тот согласно мычит и лениво потягивается, словно кошка сытая и довольная жизнью. - Ты не пытаешься меня убить, - лениво поднял бровь Доён, - почему? - Время идёт, падре, - отвечает он медленно, словно смакуя слова на своём языке, - Община меняется. - Меняется? Доён прекрасно понимал, что за общину имел в виду Джено - вампирская община, против которой так рьяно борется Папа и все весёлые друзья Ватикана. - Скажем так, новые древнейшие начали установлять свои порядки. - И тебе это не понравилось? - догадался Доён. Вообще-то было странно говорить с таким древним существом, ведь даже сейчас, расслабленный и обнажённый, можно сказать абсолютно беззащитный перед чужим клинком, - от него исходила тяжелая, мощная аура. Она удручающе давила на голову Доёна, словно приковывая его к постели. Максимум коммуникабельных способностей Доёна было - ну, потрещать перед перерезанием глотки с низшим упырем. Однако, с Джено хотелось говорить как... с человеком; и он не мог найти причины своего странного поведения, рассеяно смотря, как прикрыв глаза, юноша наслаждается лунным светом, что словно заряжает его в этой темной ночи. Кожа его бледная словно светилась. - Они хотели объявить охоту в обители днём. - И ты внезапно захотел искупления и с чистым сердцем противился такому? - Ну, скорее у меня не было желания видеть тощие тельца мелких 17-летних дурачков. - Понятно, - на самом деле Доёну не было понятно, почему древнему упырю может быть жалко детей; но он решил не углубляться. Просто потому что в душе нашел это пугающим; он обещает себе поразмыслить над этим в одну какую-нибудь безлунную ночь, когда они с Ютой будут молчаливо пересекать границу Техаса. - И тут появляешься ты - с милым личиком, высокий, с большим... - он медленно ведёт взглядом вниз по торсу Доёна, - серебряным мачете. Невпечатленный Ким даже не повёл бровью. - Хочешь чтобы я тебя убил? - Меня все равно рано или поздно убьет кто-то из Древних, ну или же стрёмный пасынок Папочки Римского. Лучше уж умереть от рук красивого человека, не так ли? - он смеётся искренне, словно насмехаясь над самой смертью, напоминая костлявой старухе, что он уже обманул её не раз, каждый раз заманивая наивных посетителей бара на своё вечно юное и вечно прекрасное тело. - Хм, а не было мысли... сбежать, например? - не то чтобы Доён предлагал, это так, для поддержания разговора. Он был не настолько глуп, чтоб надеяться, что совесть его позволит сбежать одной из тварей, на которых он охотится с 16 лет из-за легкой симпатии и восхищения, что он чувствовал с самого момента встречи и ошеломительного секса. - Вас в воскресной школе только Библию читать учат? - Джено насмешливо поднял бровь, - нам нельзя покидать обитель с перерождения. - Перерождения? Ты не родился… таким? - Ты думаешь у нас тут все чистокровные и потомственные? Или надеешься, что я расскажу тебе грустную и трагичную историю о симпатичном, беззащитном мальчике в баре, полном разврата? Джено перевернулся на живот и положил голову ему на грудь, подбородком касаясь ключичной впадины. - Считай это платой. - Ладно, падре, как прикажете, - он игриво закатил глаза, но потом быстро стал серьёзным, переводя взгляд на уже светлеющее небо, - у нас есть полчаса до рассвета. Достаточно времени для небольшой сказки. Джено задумчиво смотрел на светлеющее небо, словно собираясь с мыслями или же вспоминая давно забытые и погребенные в памяти события. Его чёрные локоны высохли, под прохладным ветром из приоткрытого окна – сейчас они струились шёлковыми изгибами под натиском порывов. Доён совсем забыл уже, что спросил что-то у него, засмотревшись на чужой правильный профиль – легкая тоска сквозила в глазах, которые, наверняка, повидали слишком много для простого смертного. Вековая усталость сквозила в его редких вздохах, плечи опустились, словно мнимая защита и бравада спала оболочкой перед часом рассвета, открывая уставшую, откровенную и не менее прекрасную истинную сущность, что в редкие часы перед рассветом отпускала весь смрад нечистой тьмы в своей душе. Ким заворожено коснулся чужих волос рукой, осторожно, словно боясь, что те растворятся под ещё не появившимися лучами. - В 17 лет, - он начал говорить, прикрыв глаза и подставившись практически по-отечески приглаживающей волосы руке, - моя мать-алкоголичка сказала, что не желает видеть меня в своём доме. Моё лицо ей напоминало отца. Была ночь - во всем городе работал только этот бар, а я тогда даже и не знал, что он у нас в городе есть. У меня не было выбора - пришлось искать пристанища на ночь тут. - И тебя обратили. Джено в ответ кивнул, и, поднявшись с груди Доёна, сел на кровати и обернул расслабленно свисающую руку Доёна с кровати вокруг своей талии. - Эта ночь растянулась на многие года, столетия. Ким, облокотившись на спинку кровати, чтобы было удобнее касаться чужого тела, положил голову на плечо Джено, руками рисуя узоры на его коже. - Из этого окна, - Джено кивнул на распахнутые створы, - я видел каждую ночь свой дом: как зацветала яблоня на заднем дворе, как медленно гнила верёвка на моих любимых качелях, как медленно хмель оплетает мой бывший дом; а посетители рассказывали мне новости о моей матери. Доён смотрит на него внимательно - и со смытой с век подводкой и золотом он выглядит совсем молодым, потерянным - внезапно в груди Кима что-то пробудилось, доселе мёртвое от запитой ромом тоски: наверно, в другой жизни, они вполне себе могли быть братьями в совсем обычной семье, и очень здорово с его стороны думать так о человеке, который во-первых нечеловек и во-вторых которого он выебал, но-- Доёну становится как-то сложно дышать свежим от росы воздухом, он першит в горле с нежелаемыми чувствами в груди. - Ты хотел увидеться с ней? - Да. Нет. Не знаю. Скорее всего, это был правильный выбор – она не хотела меня в своей жизни, и я выполнил её желание – прямо как здесь я всегда выполняю желания клиентов. Иронично. Ким кивнул практически незаметно и проследовал легкой дорожкой поцелуями-бабочками по чужой бледной шее, изредка наталкиваясь на оставленные им или же другим посетителем бара красные пятнышки. Он видит как при пропавших с неба звездах от первых лучей Джено растягивает губы в улыбке, простой и не обременительной, наполненной каким-то унылым облегчением. И в следующую секунду он чувствует, как юноша вкладывает ему в руку револьвер; теперь его глаза смотря не в небо, а только на Доёна. С неимоверной усталостью, странным облегчением и жалостью – но она словно обращена не к себе, а к священнику напротив. Положив оружие в руки падре, он тянется ладонями к его лицу, обхватывая его своими холодными пальцами. - Рассвет вот-вот начнётся, падре, - нежно шепчет он, словно и не догадываясь, что этот шепот отпечатается в памяти Доёна несмываемой строчкой вязких сновидений в их с Ютой неудобных для сна креслах импалы. Когда всходят первые лучи, Джено прикасается губами в целомудренном поцелуе, прощальном. Доён же глубоко вдыхает запах чужого тела – хвоя и мускатный терпкий запах секса – и впивается взглядом в чужие полуприкрытые длинными ресницами глаза, словно впечатывая образ в своей голове – казалось, он закроет глаза и этот воздушный, нежный образ греховного, темного существа вспыхнет у него в голове снова. Доёну отчего-то хочется сморгнуть грусть скопившуюся в мутнеющих глазах - жалко не признаёт, что это слёзы; но в итоге в комнате слышится лишь щелчок предохранителя, от громкого звука которого ощутимо вздрагивает Джено под его руками. Когда он выходит из бара, Юта закуривает очередную сигарету - наверняка из Доёновского запаса в бардачке - левая же рука устало теребит потрепанные чётки из красного дерева. - Тяжелая ночь? – усмехается японец, неряшливо стряхивая пепел на выжженную солнцем землю. Он уставший тоже – всю ночь не спал; и Доён не знает убил ли тот сегодня кого-нибудь, ведь их главной целью сегодня был Принц Ночи – но судя по неприлично помятой робе – его ночь тоже не отличалась простотой. Доён облокачивается на капот рядом с другом и отбирает выкуренную уже на половину никотиновую палочку, глубоко вдыхая дым в свои легкие, словно он избавит его от всех душевных терзаний. - Можно сказать и так. Он прикрывает глаза – и солнце, что выглянуло практически полностью из-за линии горизонта, выжигает на закрытых веках чужой образ с вороновыми волосами и вечно молодыми, вечно усталыми глазами.