О идеалах и привычках

      Чимин не помнит, почему в какой-то момент все пошло под откос.       Он готовил оладьи по утрам, ездил в универ на велосипеде вдоль аллеи и подрабатывал в кафе бариста. Прилежно учился, пытался писать стихи, выбрасывал готовое творение в мусорную корзину и мечтал однажды встретиться с кем-то, от которого и звезды ярче, и жизнь красочнее. В «надолго и навсегда» не верил, в идеальный тип – тоже, но надеялся, как маленький ребенок. Строил по ночам воздушные замки, рисовал безымянные образы в голове, воображал диалоги, которые с первым лучом солнца разбивались вдребезги о потолок реальности. Потому что не бывает так.       Не бывает, чтобы с первого взгляда, чтобы руки соприкоснулись и взгляды, и все – любовь. Это строится долго и аккуратно, по кирпичику, собирается, как настольная «дженга»: одна ошибка – и все под откос. Чимин знал об этом. Знал про суровые законы жизни. И ему они очень не нравились.       «В конце концов, если нельзя достичь идеала, зачем вообще что-то делать?» - размышляет он, пробивая очередной заказ – латте с чизкейком – и в очередной раз убеждается, что к черту эти отношения. К добру не приводят.       Чимин убеждается в этом сейчас, когда оглядывается назад на беззаботную светлую жизнь во втором семестре и очень хочет выучиться на какого-нибудь суперкрутого математика, чтобы изобрести машину времени и переместится назад, ворваться в собственную комнату посреди ночи и заорать «Не делай этого, придурок! Не-де-лай!». Не стоило в тот раз соглашаться с Хосоком заехать в автомастерскую «к хорошему другу», чтобы «проверить шины». И надо было тихо подождать на улице. И подавать руке из-под очередного капота машины гаечный ключ тоже не стоило.       – Спасибо за помощь, - хмуро кивает незнакомец, закуривает и, стягивая грязную перчатку с руки, протягивает бледную ладонь. – Мин Юнги.       Пожимать ту руку было главной ошибкой за последние лет пять, но кто же знал?       – Пак Чимин.       – Сколько лет?       – Двадцать, вроде как.       – Я для тебя хен, - ухмыляется почему-то Юнги и делает затяжку, цепляя сигарету двумя пальцами. Чимин невольно задерживает дыхание, рассматривая, как красиво дым смотрится на бледной коже. Да что же с ним такое сегодня?       С того дня проходит не мало времени, а видение ладони в черной от грязи перчатки, проницательного взгляда, мятных волос, требующих уже наконец чертового душа, его не отпускает. Чимин просыпается и засыпает в мыслях о автомастерской с наполняющими ее тяжелыми битами, гаечных ключах и странном парне, чей рост всего на один сантиметр превышает его собственный. Его чуть не увольняют из-за того, что он за одну неделю разбил сразу три кружки – а все из-за того, что слишком уж много посетителей кафе любят мятно-зеленый на своих волосах. На учебе совершенно нереально сосредоточиться – буквы в учебнике хихикают, бегают друг от друга, складываются в одно большое «МИН ЮНГИ», заставляя в ярости захлопнуть книгу, потому что н е в о з м о ж н о.       Когда у Чимина подгорает пятый блин подряд, он едва не врезается в столб, чудом спасая старенький велосипед от неминуемой гибели, а с пары его вообще выгоняют, потому что слишком долго пялился в прострации в ответ на вопросы преподавателя, он решает, что дальше так жить нельзя. Он звонит Хосоку, едва найдя его "джей мать его хоуп" среди кучи бесполезных номеров однокурсников, и уже вечером, нервно теребя рубашку, едет в его машине по дороге, силясь запомнить каждый поворот.       На этот раз все проходит практически идентично прошлому: Юнги молча копошится во внутренностях автомобилей, периодически просит подать какие-то инструменты и спустя, кажется, три часа после прибытия незваных гостей, наконец уходит на перекур, и Чимин молча следует за ним.       В какой-то момент ему даже кажется, что вот-вот этот «пока что незнакомец» снимет перчатку, закурит и представится, но вместо этого Юнги очень серьезно смотрит и заявляет:       – Останешься со мной до конца смены? Мне бы пригодилась сегодня помощь, если честно. Напарник свалил на середине рабочего дня, прикрываясь хреновым самочувствием…       Чимин выдерживает приличные три секунды и сдержанно кивает, хотя хочет закричать глупое «Да!» на всю улицу. Но все-таки не кричит. Некрасиво же.       Из автомастерской они выходят снова уже вечером, когда на город опустилась вязкая тьма, разгоняемая тусклым желтым светом фонарей. Юнги бредет неспеша, и Чимин вместе с ним, потому что, если честно, даже не знает, где он находится – Хосок уехал еще два часа назад, заявив, что его присутствие необходимо в танцевальной студии.       – Ты где живешь-хоть, мелкий? – прорезает вдруг тишину чужой хрипловатый голос, заставляя остановиться тут же.       Чимин бормочет адрес и удивляется, когда голос срывается. С чего бы ему?       – Черт, это же в тридцати километрах отсюда, - сердито начинает бормотать Юнги. – О чем ты думал? Уехал бы с Хосоком…       – Тебе же помощь нужна была, - почему-то начинает мямлить Чимин и тут же замолкает, натыкаясь на какой-то злой взгляд.       – Ну и что? Сам бы доделал, не в первой. Погоди, я тебе такси вызову. Ну мозгов совсем нет, ей-богу…       Чимин смотрит на то, как Юнги ворчит, набирая номер на потрепанном кнопочном телефоне, и почему-то расплывается в улыбке. И очень хочет уже привыкнуть к этому – к угрюмому взгляду из-под бровей, к заботе, прикрытой недовольством.       И привыкает.       Жизнь резко начинает налаживаться – это Чимин понимает на следующий день, когда все оладьи получаются ну просто идеальными, аллея чиста, давая велосипедисту разогнаться до ветра в ушах, и информация на парах ложится на мозг легко и просто, как было всегда. И он настолько рад, что зачем-то заваливается в ту самую автомастерскую, таща в пластиковой коробочке уже остывшие – но очень вкусные! – оладьи.       – Ты чего? – непонимающе смотрит на него Юнги, отрываясь от какой-то маленькой, но важной детали в чьем-то потрепанном автомобиле.       – Вот, поесть тебе принес! – жизнерадостно заявляет Чимин, почему-то чувствуя себя чрезвычайно глупо, стоя в пальто нараспашку и с оладьями под мышкой.       – А нахрена?       И действительно.       Но Юнги, кажется, особо не против, судя по тому, как он с аппетитом уплетает чужой поздний завтрак. И Чимин почему-то ловит себя на том, что зрелище поглощающего еду Юнги ему нравится. И вообще, Юнги ему нравится.       Вот же блин.       Идеальный тип Чимина – кто-то умный и рассудительный, так же любящий готовку, как и он сам, образованный, культурный, чтобы вечер за обсуждением Кафки и классики трагикомедии. Чтобы сходились, как паззл к паззлу, чтобы с первого взгляда, чтобы было понятно – любовь.       С Юнги совершенно не так.       Юнги – человек-катастрофа: вечно пытается что-то успеть, по пути нахватывает кучу проблем, параллельно начиная разгребать еще и их. В итоге – успевает: побитый и израненный дохрамывает до финиша, сплевывает и бежит дальше, к следующей цели. Не стоит на месте, пытается успеть все и сразу – утром работает в студии над новыми треками, вечером потеет в мастерской. Конечно, поесть не всегда выходит, да и поспать – тоже: жизнь кипит, бежит, время не стоит на месте, а потребности – подумаешь! Парочка энергетиков, да и нормально. Главное – успеть покурить, а остальное само как-нибудь.       Чимин не понимает его. И не пытается. Просто молча раз за разом заходит в место работы, как будто это его второй дом, вручает Юнги приготовленный обед и смотрит с каким-то странным интересом, пытаясь не обращать внимание на понимающие ухмылки Хосока, который зачем-то тоже зачастил сюда.       В какой-то день Чимин просыпается от звонка. Позевывая, он, на ходу натягивая футболку, идет открывать, и, едва приоткрывает дверь, хренеет. Потому что на пороге Юнги, у Юнги торт, а еще Юнги в джинсах и широченной футболке, которая очень красиво открывает его ключицы – и Пак понимает, что еще ни разу не видел его в обычной одежде.       – Ты чего? – недоумевающе бормочет Чимин, но зачем-то сторонится, давая пройти.       – Вот, поесть тебе принес.       Юнги, не принимая возражений, проходит в квартиру, скидывает кроссовки и бредет на кухню, с таким видом, будто живет тут уже как минимум месяц.       – А нахрена?       Вопрос остается без ответа. Как и «Откуда ты знаешь, где я живу?», «Откуда торт?» и «У тебя синяк на скуле, снова на работе поранился?».       Чимину стоит привыкнуть.       Чимин привыкает.       Временами он все еще не понимает, почему он вообще знается с этим человеком; не понимает, как так получилось, что маршрут «универ-автомастерская-студия Юнги» становится привычным; не понимает, почему однажды он просыпается и находит себя под Мином, еще и по-хозяйски обнимая его голое тело.       Он вообще-то этого всего не планировал, вот уж точно.       Но когда утреннее солнце заливает маленькую кухню в студии (читай – квартире), а сонный Юнги, так смешно хмурящий брови, тыкается носом в шею и просит налить ему кофе, Чимин готов продать всю свою жизнь, только чтобы остаться в этом моменте на целую вечность. И, кажется, желание срабатывает, потому что по всем последующим дням растекается тот самый рассветный луч, который однажды мелькнул в глазах Юнги.       Чимин, наверное, к нему просто привык.