Черная полоска

Этот мир устроен так, что каждый человек связан с кем-то загадочной невидимой нитью. Благодаря, так называемой, родственной душе люди начинают жить, как все говорят, своей «подлинной» жизнью. Все стремились скорей отыскать своего человека, даже толком не зная зачем. Наверное, чтобы он просто был рядом, чувствовать себя в безопасности в его обществе, любить и быть любимым. Мда. Но всегда ли это все так ванильно? Чуя не любил всех этих розовых соплей, стараясь обходить их стороной, и вовсе не был уверен, что у него есть эта самая «родная душа». Просто потому, что он не был, черт побери, человеком. Являлся всего лишь гребаной оболочкой для ужасной, разрушающей абсолютно всё, силы, для беспощадного существа без эмоций и чувств. Порой он даже сомневался по поводу того, есть ли у него самого душа. Хотя, у него, как и у всех людей, была тонкая белая полоска на запястье, но словно просто для галочки. Иногда, прогуливаясь по шумным улицам Йокогамы, Накахара непроизвольно засматривался на прохожих. У кого полоса была белая, тот шел, спеша по своим делам; радостные влюбленные парочки шли и держались за руки, на которых красовались черные тонкие линии; кто-то начинал сразу же нервничать, когда своеобразная метка приобретала красный оттенок; некоторые одиноко брели домой, а на руке вместо полоски был белесый шрам. Рыжий лишь отводил взгляд и убирал руки в карманы. Это, наверное, очень печально потерять человека, которого любишь. Но сейчас ему всего лишь пятнадцать лет, и он не собирается искать своего соулмейта ни через год, ни через два, ни через. Накахара считал, что обойдется и без него, что все эти сопливые драмы не для него. Но в один день «родственная душа» сама находит Чую. Противный перебинтованный чудик из мафии с дурацкими неуместными шуточками, вставший на его пути. Как же рыжему не повезло в том, что его соулмейтом оказался чокнутый на голову парень с суицидальными наклонностями, Дазай Осаму. Лучше бы у Чуи действительно не было родственной души.

* * *

Чуя тихо, почти беззвучно, шел по коридору офиса, выйдя из кабинета и направившись к библиотеке. Хоть и освещения тут достаточно, чтоб не споткнуться или впечататься лбом во что-нибудь, было достаточно мрачно. Слишком темный, почти черный, пол и потолок, такие же темные двери, стены чуть светлее с красноватым оттенком. Ну, да, вряд ли в офисе Портовой Мафии были бы розовенькие стены с желтыми и голубыми цветочками. Тишина давила. Полоса на руке окрасилась в красный, будто залилась кровью, неприятно жгла и зудела. Опять этот чудила что-то вытворил. Господи, как он надоел. Чуя заходит в огромную библиотеку, толкнув рукой тяжелую деревянную дверь. Здесь намного светлей, чем в коридоре. Восходящее солнце светило в большие окна прямо в глаза, и пришлось немного зажмуриться. Тут бесчисленное количество стеллажей, которые полностью заставлены старыми пыльными книгами. В библиотеку редко кто-то приходит. Разве что они вдвоем. Накахара проходит мимо высоких полок и видит сидящего Осаму на полу. Дазай проводит косые глубокие линии по венам сверкающим лезвием хорошо заточенного кинжала Чуи. Рядом валяются обрывки бинтов, какая-то книжка о приключениях; алая кровь стекает в уже не маленькую лужицу на полу и пачкает некоторые страницы раскрытой книги. Рыжий тут же подходит, выхватывает по закону принадлежащую ему вещь из рук суицидника и присаживается рядом. — Ты совсем охерел, придурок? Я, знаешь, куда тебе его запихну сейчас? — говорит разозлившийся коротышка, перетягивая дазаевским галстуком руку, чтобы остановить льющуюся кровь. — Кто вообще разрешил тебе его брать? Мне еще убирать тут за тобой. Блять, ты все запачкал! Закатив глаза и шумно вздохнув, Чуя нашел более менее чистые бинты и туго забинтовал изрезанную руку, завязав напоследок аккуратный бантик. — Ну и зачем ты это сделал? — Осаму поднял усталый взгляд на Накахару. — Затем, что ты мудак и не должен сдохнуть не от моей руки. Понял? Жжение на запястье постепенно начало стихать и медленно вернулся привычный черный цвет.

* * *

За окном была холодная ветреная осенняя ночь. Содранные с деревьев ветром пожелтевшие листья кружились в бешеном танце, чернильное звездное небо было затянуто тяжелыми тучами, которые грозятся вот-вот обрушиться ливнем на землю. Им обоим уже исполнилось по шестнадцать. Дазай вернулся после какого-то очередного задания в штаб. Он поднимается на нужный этаж на лифте, проходит по длинному широкому коридору мимо дверей к их кабинету и заходит, приоткрыв скрипучую дверь и просочившись внутрь. Бросив свое черное пальто, когда-то подаренное ему Огаем в честь вступления Осаму в мафию, на небольшой темный диванчик, он обнаруживает спящего за столом Накахару и подходит ближе. Чуя спит, сидя в своем кресле, сложив руки на стол, на котором были разбросаны разные документы и горела настольная лампа, и уложив на них голову. Некоторые рыжие пряди спали на лицо, на щеках слабый румянец. А рядом пустая бутылка красного вина. Вот он чем на работе занимается, засранец. Когда это вообще успел? Дазай вроде совсем недавно ушел. Интересно, коротышка умудрился ее где-то спереть, или кто-то такой добрый подарил ему? — Эй, подъем! Мне тебя тут запереть и оставить на ночь и выходные? Хватит дрыхнуть, алкаш, — Осаму еще немного постоял над своим спящим напарником и все-таки, закатив глаза, недовольно цыкнул, подхватив его ноги под коленками и закинув его руки себе на плечи, умостил рыжего себе на спину. Забрав какие-то вещи со стола, вроде телефона и ключей, важных документов, с которыми надо будет разобраться дома, и выключив лампу, Дазай вышел из кабинета, закрыв его, и направился к выходу. Накахара будет орать с утра и хорошенько отлупит суицидника, кроя матом, за то, что тот посмеет приволочь коротышку к себе домой, поэтому темноволосый смиренно нес пьяную рыжую тушку в его квартиру. — Ну и задницу ты себе отрастил, Чуя, — Осаму прошел только половину пути, а уже пожалел, что вообще забрал напарника из кабинета. Оставил бы его там, с ним бы точно ничего не случилось. Может, его сейчас тут где-нибудь за углом в кустах оставить, а? Он же пьяный, ничего и не вспомнит, если повезет. Но Дазай даже и не замечает, как доходит до дома, слушая, как Накахара сопит над ухом и что-то совсем неразборчиво бубнит во сне. Проходит в просторную квартиру рыжего, достаточно дорого и уютно обставленную, открыв пинком дверь, и, даже не разувшись, направляется в спальню. За то, что он тут везде напачкал тоже обязательно получит. Темноволосый кладет Чую на мягкую идеально застеленную кровать, поправив ему волосы. Домой идти уже так ле-ень. Осаму скидывает на пол пиджак и рубашку вместе с галстуком, наконец разувшись, и аккуратно укладывается рядом. Глаза слипаются. Хорошо, что завтра выходной, и не придется с утра никуда торопиться, на ходу застегивать пуговицы рубашки, перепутав их все, пытаясь при этом обуться и расчесаться, хотя последнее Дазай почти никогда и не делал. Но вдруг Чуя завозился и приоткрыл глаза. Сначала он даже не понял, где находится, ведь он вроде бы был в кабинете, когда засыпал. Или нет? Или он уже не помнит, как дошел до дома? Молодец, допился. Потерев рукой сонные глаза и повернув голову в сторону, Накахара увидел рядом с собой темноволосого и чуть ли не подскочил на месте. Какого хрена он тут, в кровати рыжего, забыл?! Все его возмущения, гневные крики и удары Дазай опережает и, приблизившись к лицу Чуи, целует. Напористо, углубляя поцелуй и сплетая их языки. Он поднимается и нависает над напарником, не разрывая поцелуй. Накахара упирается ладонями в покрытую белыми бинтами грудь и пытается оттолкнуть его от себя. Осаму лишь берет оба запястья рыжего в одну руку, прижимая к кровати над его головой, а вторую запускает под белую майку, невесомо оглаживая холодными пальцами бледную кожу. Проводит мокрую дорожку поцелуев от шее к ключицам, иногда прикусывая кожу и оставляя багровые засосы. Наверняка Накахара будет бубнеть завтра утром, стоя у зеркала и разглядывая собственнические метки на шее. Хотя, о чем вообще речь? Он, ни секунды не думая, просто задушит обнаглевшего напарника. А тот даже не думает останавливаться. Чуя дергается в сторону в попытке вырваться, как-то отстраниться. Пинает Дазая коленкой в живот, пытается освободить руки, но в какой-то момент совсем перестает сопротивляться. Рыжий до сих пор не отдает отчет своим действиям благодаря выпитому алкоголю, он даже пытается ответить на поцелуй. Будь в трезвом состоянии, вряд ли позволил бы Осаму такое вытворять. Сука, он точно огребет завтра. Осаму стаскивает с Чуи бордовый кардиган, отбрасывая его на пол и отправляя за ним майку, и почти вытряхивает его из черных зауженных брюк. Сам он уже без верха, так что ему остается только расстегнуть ремень на своих брюках и снять их вместе с бельем. Темноволосый резко переворачивает Накахару на живот и, стянув с него боксеры и оставив их болтаться на одной ноге, замахнувшись, бьет ладонью по ягодице, на что Чуя только взвизгнул, и то, наверное, от неожиданности. Дазай завозился сзади, видимо, доставая что-то из кармана своего пиджака. Щелкает крышка тюбика со смазкой, и Осаму выдавливает лубрикант на пальцы. Надо же, подготовился даже, сволочь такая. Растяжка оказалась довольно неприятным процессом, но что-то Чуе подсказывает, что без нее было бы куда хуже. Боже, на что он вообще подписался на свою пьяную голову. Рыжий чувствует, как его приподнимают под животом, и он оказывается в коленно-локтевой. Хотел он уже что-то возразить, но Дазай, еще немного помедлив, целует коротышку между лопаток и пристраивается сзади. Толкается набухшей головкой в растянутое кольцо мышц, и Чуя, шумно вдохнув воздух через приоткрытый рот, выдавливает из себя хриплое «бля-ять» и утыкается лицом в подушку. Осаму входит на половину, дает немного привыкнуть и начинает мелко плавно двигаться, толкаясь с каждым разом все глубже. Чуя тихо постанывает и хрипит, сжимая пальцами и так скомканную простыню. Как он вообще до такого докатился? Жуть. Ему будет безмерно стыдно вспоминать все это завтра утром. Он обязательно стукнет Дазая кулаком в плечо, покраснев и сказав, какой же Осаму все-таки придурок. Накахара ужасно напряжен, закусив губу, старается не стонать в голос, иногда всхлипывая, периодически сжимается, заставляя темноволосого шумно выдыхать. Дазай постепенно начинает увеличивать темп, и когда он задевает простату, Чуя вскрикивает, содрогнувшись всем телом. О, как же охуенно. Толчки становятся более грубыми и рваными, рыжий уже не стесняется стонать в голос от каждого движения, выгибая спину, когда суицидник проводит ладонью по стоящему колом члену. Еще несколько раз максимально глубоко и резко толкнувшись, Осаму бессовестно изливается внутрь, заваливаясь на Накахару, и тот кончает следом, пачкая чистые простыни. С трудодом приведя в норму дыхание, Чуя скидывает с себя тело напарника и заваливается на бок, устало прикрывая глаза, пока темноволосый поднимается и уходит в душ.

* * *

Проходит не так уж и много времени. Дазай стал чаще проводить время со своим другом Одасаку, чаще стал уходить с ним в бар, почти забывая о своем напарнике. Хотя, на самом деле то, что было между Осаму и Чуей, даже дурак отношениями не назовет. Они могли завалиться друг к другу домой ни с того ни с сего, просто потому, что скучно, могли пойти и напиться вместе где-нибудь после тяжелого рабочего дня, могли посидеть в тишине в библиотеке, читая книги в твердых обложках, сидя спиной с спине; огрызались друг на друга по любому поводу, показывая свою взаимную неприязнь и нежелание находиться вместе, но все равно обрабатывали и бинтовали друг другу раны. Дазай не переставал открыто стебаться и шутить над коротышкой, иногда даже очень обидно, а Накахара продолжал колотить бинтованного мудака, порой до синяков, не говоря уже о сломанных конечностях. В бою всегда прикрывали спины друг друга, рыжий каждый раз вытаскивал Дазая из петли, отбирал лезвие или таблетки и выуживал из рек, не давая покончить с жизнью, как только полоска краснела и начинала жечь, а темноволосый после той ночи даже не стеснялся распускать руки и целовать напарника, пока никто не видит. Но сейчас все стало немного по-другому, и Осаму отдавал предпочтение Сакуноске и одиночным заданиям и почти перестал контактировать с Чуей. Было до жути обидно, но и бегать за суицидником Накахара однозначно не собирался. А через два года, после смерти Оды, Дазай Осаму уходит из мафии. Исчезает, словно его и не было. Но Чуя знает, что он жив, подонок. Сука, ну как же так? Почему, зачем, для чего он так поступил? Эта обида и чувство предательства глубоко засели в душе. Да и пусть горит оно все синим пламенем. Несколько лет о нем не было абсолютно никаких слухов. Иногда Чуя замечал, что полоса на запястье краснела и жгла, только вот сейчас он не подрывался искать и спасать недо-суицидника, как раньше. И он усмехался, когда линия вновь чернела, так и не став шрамом.

* * *

Осаму проснулся посреди ночи от ужасного жжения в руке. Метка была неестественно ярко-красного цвета, будто только распустившиеся алые маки. Она словно горела. Хотелось опустить руку в ледяную воду, чтобы этого не чувствовать. Но как будто это поможет. Что же могло такого произойти, тем более посреди ночи? Дазай больше не может уснуть, сон как рукой сняло. Он выходит на балкон и смотрит вниз. Не то, чтобы бывший мафиози переживает за мини-мафию, но он почему-то не хочет, чтобы с рыжим случилось что-то серьезное. Странно даже. Сейчас они почти никто друг другу. Совсем редко отголоски воспоминаний всплывают в голове, напоминая о не таких уж и плохих временах, когда они были напарниками, когда они были вместе. Непонятная тревожность не покидает Осаму, пока он блуждает по пустой квартире, глядя на начавшую кровоточить полосу.

* * *

Внутри абсолютная пустота, сейчас нет никаких эмоций. Не хочется ни смеяться, ни плакать. Дазай запирается в ванной комнате в своей квартире, прихватив с собой пачку новых лезвий. Он садится прямо на холодную плитку, стягивая домашнюю разношенную футболку с каким-то дурацким рисунком спереди. Неторопливо разматывает бинты на руке. Она вся в шрамах, в глубоких и почти незаметных, в давно заживших и совсем свежих. От запястья до локтя. Вдоль и поперек все исполосовано. И на самом запястье красуется белый, идеально ровный и тонкий шрам.