И, может, мы знали это с самого начала

1. Джин не любит вести счёт. Он никогда не подсчитывает. Давать и принимать — не равноценный обмен. Тэхён превращает жалость в металлолом и презентует им, как будто сие из золота, а Хосок работает каждые несколько ночей, переворачивая коробки между трейлерами в погрузочном доке и припрятывает хрустящую большую купюру Джину в карман, пока никто не смотрит, а Намджун болтает буквально с каждым, кто подходит, обнюхивая всё вокруг, пока не оставят семью в покое. Чимин нежный и смышлёный, и дарит им надежду, даже когда не может привнести ничего другого. Юнги и лает, и кусает, и торгует своим телом, всем, что у него есть, чтобы они были в безопасности. Чонгуку нечего предложить, кроме нахального фасада и застенчивой улыбки. Джин достаёт наличку, где может, и управляется с едой большее количество ночей, чем происходит иначе, и приносит одежду и одеяла, а также урывает старое радио на батарейках, и он тратит каждую минуту своей жизни, запасаясь и не думая ни о чём, кроме своих мальчишек. Покуда он вовлечён, все они на равных условиях. Он не ведёт счёт, но замечает. Когда даёт больше, чем принимает, больше, чем предлагают, больше, чем положено, он в курсе. Это становится неожиданностью, когда он понимает, что получает больше, чем отдаёт. Чонгук приходит домой, крича и рисуясь больше, чем обычно, с избытком компенсируя, что скрывает, насколько он потрясён. Вскоре после этого Юнги с трудом пробирается в вагон поезда, с тёмными и густыми синяками на лице и хромая сильнее обычного. Его тело согнуто, а его глаза, даже тот, что не закрылся, опухнув, дрожат. Как само собой разумеется, самонадеянно, Джин освобождает место в своём гнезде из одеял и простирает руки, и отказывается от своих неуловимых мечтаний заснуть до полуночи. Это негласно, но в порядке вещей. Юнги защищает своих мальчиков. Джин души в нём не чает. Только вот Юнги не проскальзывает к выделенному ему месту, полностью заправленному с противоположной стороны от Джина. Юнги даже не смотрит на Джина. Пройдя через вагон, Юнги опускается на пол в полушаге от Чимина, а тот притягивает его на оставшееся расстояние, пока они не сплетаются друг с другом в единое целое так, что Джин не может понять, где чьи конечности. Никто в вагоне, кажется, не замечает, но Джин ошеломлён. Нежные пальцы Чимина призрачно бродят по новым синякам, а рты в движении, но голоса слишком тихие, чтобы их можно было услышать, и Юнги прижимается своим лбом к Чиминовому сгибу шеи, и его тело расслабляется в настолько полной мере, что Джин забывает, каково это — видеть Юнги напряжённым и готовым к драке. Он наблюдает за ними дольше, чем следует, исходя из существующих у него причин, затем Тэхён пробирался ползком к месту, предназначенному для Юнги, и начал болтать о какой-то книге, которую читал в библиотеке в тот день. Новое расхождение в их отношениях неловко заселилось под рёбрами Джина, но Чимин настолько робко целует макушку Юнги, и Джин едва ли видит, как уголок губ Юнги расплывается в сонной улыбке, и он обнаруживает, что даже с тяжестью в груди ему всё равно. 2. Хосок не обижается в первый раз, когда Юнги жестоко прикрывает его игривую усмешку своей рукой и качает головой на Хосоково знойное предложение о «каком-нибудь веселье» однажды поздно вечером, когда он чувствовал себя немного бесполезным и вполне скучающим. Это не похоже на Юнги — говорить «нет». Колеблющееся отношение Юнги к Хосоковым поцелуям — причина, по которой тот всегда спрашивает. Он не в обиде, потому как Юнги говорит «нет» так же часто, как он говорит «да». Он может не быть избирательным в отношении партнёров, но предпочитает определённое настроение. Со сколькими людьми он уже был за этот день. Кто поблизости и может увидеть. Он не будет целовать Хосока так, как тот любит, перед Чонгуком или Джином, но в большинстве дней всё в порядке, если рядом с Намджуном или Тэхёном. Можно с уверенностью сказать, что Чимин видел их однажды, но у Хосока не было возможности выяснить, на какое место тот попадает в списке Юнги. Последний не любит обжиматься с Хосоком, когда можно сказать, что тот просто думает, что это заставит его почувствовать себя лучше — как говорится, будто он решение всех Хосоковых проблем, на что он не способен, даже если попытается. Он не будет целоваться с Хосоком вскоре после того, как тот принёс домой деньги или еду. Итак, у Хосока всё в порядке. Конечно, Юнги не работал на протяжении пары дней, и только они двое колобродят по изолированному участку путей, а Хосок в таком хорошем настроении, как никогда, и Юнги, естественно, дразнит его и улыбается этим милым образом, как делает, когда беспокоится, что делает что-то неправильно. Но у Юнги есть свои причины, и Хосоку не остаётся ничего, кроме как отнестись с уважением. Его не ужалило и в следующие четыре раза. Прошло немало времени, несколько недель, и он почувствовал, как сгорает, желая ласки. Теплоты, что та за собой несёт, близости, ощущения чужой кожи на своей, чтобы сместить грязь отверженности всеми остальными. Ибо Юнги будет прикасаться к нему так нежно, как будто тот может сломаться, как будто он заслуживает того, чтобы ценили, словно сокровище. На самом деле, Хосок никогда не чувствует ничего, кроме лёгкого разочарования от продолжающихся отказов Юнги поцеловать его, пока сие не превращается из простого отказа в полноценную замену. Он определённо не должен был видеть, пересекаясь с ними во время слишком длинной прогулки по лесу, окружавшему заброшенный пункт остановки поезда, пиная ногами заросли кустарника и ведя время, пока он не сможет уйти и пробраться на временную ночную работу без каких-либо вопросов, ради быстрых денег. Юнги легко узнаваем, Хосок близко знаком с его худой фигурой и выступающими косточками на спине, и лохматыми волосами на затылке. Менее узнаваемыми поначалу являются рука, что дёргает, проходясь пальцами по этим узелкам, и нога, что обхватила одно из бёдер Юнги, пока тот нависает над другим человеком. Когда Хосок и Юнги целуются, Хосок у руля. Юнги — это нежные руки и плавные движения, податливый под Хосоком, контролирует только тогда, когда он решает, что ему достаточно, и выскальзывает из Хосоковой хватки. Здесь Юнги жёсткий, вжимающийся сверху в своего партнёра. Он ведёт, тело под ним следует каждому движению, и волна ревности столь сильна, что прорезается сквозь грудную клетку парня, он чуть ли не думает, что, возможно, всё то время, проведённое с Мин Юнги, значило для него больше, чем он утверждал. Его пошатывает, когда он начинает убеждать себя, что Юнги, вероятно, просто работает. Затем происходит смена власти, и тела переворачиваются, и кто-то внезапно знакомый появляется сверху. Если бы Хосок не узнал его, судя по беспорядку в каштановых волосах, что торчат во всех направлениях так же, как каждое утро, то высокий, мелодичный смех, который сопровождается новой позой, был бы неопровержимой уликой. Зависть, поселившаяся внутри, возвращается с удвоенной силой, как и отягощающее понимание того, что Хосока заменили его новым лучшим другом, Пак Чимином. После нескольких минут дебатов, Хосок, наконец, решает не вмешиваться, украдкой следуя прочь от угасающего звука счастливого смеха. В глубине его сознания на повторе возникает раздражённая тирада, ноги становятся тяжелее и тяжелее; чем дальше он уходит, тем злее становится. Он грызёт самого себя, думая, что вот он здесь, заменён каким-то более молодым, красивым мальчиком. На мгновение он не задумывается о том, что это Чимин, он просто обезумел и ревнует, но больше всего он испытывает грубую, отчаянную боль. Оно слишком знакомо — ощущение недостойности любви. Тот незначительный голосок, который напоминает ему, что в действительности никто никогда не захочет его. Не тогда, когда подворачивается кто-то получше. Сие обескураживает, с горем пополам, виной воспоминание яркого, радостного смеха Юнги. Хосок не думает, что когда-либо слышал нечто подобное раньше. 3. Намджуну было особенно скучно и, хотя он никогда не признавал этого вслух, одиноко. Кажется, что вселенная окончательно вырвала ему перерыв, предлагая в качестве идеального подарка, чтобы компенсировать карты, которые ему сдали, когда он случайно видит их, двух своих любимых мальчишек. Там, всего в ста метрах, находятся Чимин и Юнги. Редкий случай видеть Мин Юнги в городе, особенно рано днём. От непривычности возникает ощущение, что всё ещё более похоже на судьбу. Однако что-то останавливает Намджуна, как только он собирается позвать их. Даже издалека он отчётливо видит их обоих. Они прижимаются друг к другу близко, тела соприкасаются в районе плеча и бедра. Рука Юнги свободно обхватывает Чимина под спину, а другая глубоко впихнута в разорванном кармане ветхого пальто, которое он недавно выменял у Чонгука за своё новое. С ним рядом Чимин, чьи две свободные руки зачерпывали ложкой, что они бы не купили в маленьком стаканчике, отправляя в рот поочерёдно то Юнги, то себе самому. Намджун не злится, что двое едят вместе. Все они едят, что могут, когда есть возможность. Дело в отчаянии; вы берёте то, что в состоянии достать. Всё равно как вы это получили. Все так поступают. Кроме Юнги. Юнги не ест, не делясь со всеми. Если он достаёт еду, то таскает её с собой повсюду, пока не будет в окружении своих братьев в их импровизированном доме. Он позволит каждому мальчику откусить, прежде чем даже подумает о том, чтобы взять кусочек. Кажется, здесь что-то личное, так или иначе, и Намджун не думает, что должен прерывать. Однако это не мешает ему наблюдать, пока он идёт следом достаточно медленно, чтобы оставаться незамеченным после того, как те закончили свой перекус и побрели дальше по улице. Всё время они продолжают прижиматься друг к другу, их тела всегда соприкасаются. Через несколько кварталов Чимин говорит что-то, но Намджун слишком далеко, чтобы расслышать, и тот исчезает в одном из магазинов, мимо которого они проходили. Юнги остаётся снаружи, дышит теплом в сложенные вместе, будто чашка, собственные руки, пока терпеливо ждёт, и Намджун начинает чувствовать себя немного странно от своего поведения. Он готовится пересечь улицу, чтобы дать о себе знать, когда появляется Чимин, на этот раз держащий широкий тёмно-зелёный вязаный шарф. Юнги громко скулит в протест, звук которого умирает так же быстро, как и начинался, когда Чимин начинает обматывать его вокруг шеи парня. До сих пор стоящий через улицу Намджун наблюдает, как Чимин заканчивает, быстро одёрнув концы шарфа, прежде чем поставить руки в боки. Тот час Юнги разрушает труды, оттягивая вещицу вниз от своего рта. Он, чья голова быстро юркает по сторонам, чтобы оценить, как много людей может смотреть, обхватывает Чиминов подбородок своими руками и утягивает в непродолжительный поцелуй. Когда они отстраняются, Намджун едва может разобрать выражение Юнги. Это не та гордость, к которой он привык. Не глухое безразличие, которым он одаривает остальных мальчиков. Оно застенчивое и довольное, и тёплое. Намджун мягко улыбается самому себе, ему не столь скучно, всё ещё одиноко, и он поворачивается, чтобы вернуться туда, откуда пришёл. 4. В первый раз, когда Чимин вторгается в еженощные объятия Тэхёна с Юнги, те, которые они ни при каких обстоятельствах не обсуждали, он пробыл с ними ровно восемь ночей и исчезал на дневное время, и он остаётся, сжимая руку Тэхёна, полностью телом отодвигаясь от Юнги. Второй момент — две недели спустя, и Чимин прекратил делать вид, будто он не на своём месте. Тэхён засыпает, положив голову на плечо Юнги, а его ноги путаются в Чиминовых ногах. Он просыпается, наполовину перекатившись сверху на Чимина, Юнги повернулся к ним так, что его колено коснулось Чимининового. Разы три, четыре и пять — один за другим — когда Тэхён заболевает гриппом — и он удобно устраивается, будто начинка для сэндвича, между Юнги и Чимином на протяжении трёх блаженно тёплых ночей. Проходит длительный срок, несколько месяцев, по всей вероятности. Тэхён знал бы, если бы уделял больше внимания уходящему времени. На улицах недели пробегают так, будто сливаются воедино, и им повезло, если он знает который день. Чимин, умышленно или нет, приземляется спать посреди вагона. Иногда он залезает с другими мальчиками, в то время как Юнги и Тэхён распутываются только, чтобы прижаться калачиком друг к другу. Порой Чимин отрывается от стаи, особенно в тёплые месяцы, занимая уединённый уголок. Шестой случай спустя несколько месяцев после того, как Чимин, больной и напуганный, и одинокий, был притянут за уши Юнги и всем сердцем принят в их семью. Как и в другое время, двое из них начинают ночь на противоположных сторонах от Тэхёна, касаясь его, но не друг друга. Где-то посреди ночи Чимин тянется через мальчика, чтобы схватить в пригоршню изношенную футболку Юнги, но Тэхён не упоминает об этом утром. И, если в одиннадцатый раз Тэхён просыпается, обнаруживая, что Юнги перебазировался за ним посреди ночи, и он, и Чимин сцепили руки крепко и отчаянно на его груди, он и эту тему не поднимает также. Где-то около двадцать третьего случая Тэхён смещён в должности на задворки группы. Он будет меняться по схеме, которая кажется случайной, но негласно продиктована Юнги, он льнёт к незанятому боку Юнги, пока Чимин спит, валясь напротив другого, и вытягивается на плече Чимина, в то время как Юнги монополизирует его остальную часть. В конце концов, Тэхён сбивается со счёта. Всё меньше начинает казаться, будто Чимин прерывает его и Юнги, и больше похоже на то, что он сам вторгается к ним. 5. Стоит тёплый летний денёк. Каким-то чудом они хорошо питались три дня подряд. Все семеро из них, возможно, в первый раз, здоровы и сыты. Даже осталось что-то на перекус, на потом, когда голод неизбежно вернётся, так что никто отчаянно не ищет следующий приём пищи. Солнце яркое, а у Чонгука, молодого и наполненного едой, и лишённого счастливого детства, появляется заряд головокружительной, безрассудной энергией. К счастью для него, Тэхён и Чимин почти одинаково ребячливые и более чем готовы потакать ему, и они трое бесцельно гоняются друг за дружкой. Они бегают большими, бессмысленными кругами, уделяя время тому, чтобы насладиться погодой и их тихими животами, и жизнью. Остальные мальчишки смотрят; все просто счастливы оттого, что остальные счастливы. Это одни из самых лучших утренних часов, которые у них были в течение долгого времени. Тем не менее, один за другим, они начинают покидать группу. Сначала Намджуну надо пойти на какое-то шоу, за которое, как он думает, ему заплатят, если он справится достаточно хорошо. Затем Джин угрюмо вздыхает, что никакая пища не будет длиться вечно и удаляется на поиски того, что помогло бы заработать ему немного денег. У Хосока тоже уже есть работа, запланированная на день. Когда он зовёт Тэхёна обратно, чтобы тот пришёл и помог ему, разрушая их игру, Чонгук помогает Чимину взобраться на вершину нагретой солнцем машины. Тот немного разнузданно пинается ногами о металлическую стенку. Юнги, последний оставшийся на земле, смотрит на него. Он ожидает, что его встретит свирепый взгляд, и унимается, но Юнги лишь улыбается ему. Это особая улыбка, которую тот не носит часто. Юнги сообщает ему, что тоже должен уйти, и качает головой, когда Чимин предлагает также пойти. — Кто-то должен остаться с Чонгуком, — решает Юнги, спиной отступая от них, — кто знает, что он сделает, если мы оставим его одного. Насупившись Чонгук локтём пихает Чимина в рёбра, когда тот смеётся уж слишком сильно и отзывается: — Я не ребёнок! Юнги тоже лишь смеётся, всё ещё наблюдая за ними. Когда поворачивается, чтобы посмотреть, куда идёт, он произносит: — Я люблю тебя. Чонгук знает, что Юнги любит всех шестерых членов банды, но он также знает, что у него для каждого есть особый способ, как это показать. Чонгук, насколько ему известно, является единственным, кому Юнги действительно это говорит. Кажется естественным предположить, что это было предназначено для него, и он отвечает: — Я тоже тебя люблю! Не оглядываясь назад, Юнги кричит: — Я разговаривал с Чимином. +1. — Эй, Чимин, — зовёт Чонгук, когда тот появляется на опушке, приближаясь к маленькому кругу, в котором сидят Хосок, Намджун и Тэхён. Они не знают, где Джин, и Юнги по-прежнему спал, когда все пришли домой, поэтому они ждали всех маленькой сворой, в пятидесяти футах от вагона. Он ждёт, пока Чимин не подойдёт ближе, чтобы продолжить, больше не кричит, — разреши наш спор. — В чём дело? — Как долго вы с Юнги встречаетесь? — спрашивает Тэхён. Эффект сиюминутный. Румянец от смущения вспыхивает на щеках Чимина почти сразу, как только Тэхён произносит слово «встречаетесь». Слышен тихий, удивлённый резкий вздох, прежде чем Чимин начинает быстро и бессвязно бормотать, голос до неудобного громкий: — ВСТРЕЧАЕТЕСЬ? Кто… встречается… я и Юнги? Неа… тут не… Чонгук перебивает, на губах проявляется ушлая ухмылка: — Смотри, Тэхён думает, что это длится как минимум год, но Хосок говорит, что определённо прошло всего лишь три месяца. Намджун сказал, что где-то между четырьмя и пятью, но я думаю, что их было девять. Намджун гундосит, что Чонгук даже не отталкивается ни от чего, он просто случайным образом продолжает выбирать числа, но никто не обращает на него никакого внимания, поскольку цвет Чиминового лица становится ещё более тёмным, и он неистово машет руками в противовес своих обвинений: — Реально, никто не встре… Обрывает во второй раз голос, медленный и беспристрастный, отвлекая всеобщее внимание от Чимина и его красного лица, и его заикающейся лжи: — На самом деле вы все не правы. Юнги стоит, скрестив руки, прильнув к полуоткрытой двери вагона. Он смотрит на свою банду братьев-идиотов, вместо своего парня. Невзирая на их самонадеянное подначивание, Чонгук давится воздухом, а глаза Тэхёна расширяются в подтверждение. — Прошло семь месяцев.