Колыбель для птицы

«Зрение меня не подводит» Пальцы жжет внезапным холодом стрел. Клинт рвано выдыхает и рефлекторно разжимает руку, отстраненно вслушиваясь в звон наконечников, упавших на серый бетон крыши. Если он подведет — ничего страшного, мстители справятся и без него, с большими потерями, но справятся. Эта мысль вспыхнула на задворках сознания, успокаивая и ужасая одновременно. А зрение не подвело. По щеке хлестнул вскользь патрон, возвращая в реальность. Бартон чувствует, как по коже побежала теплая кровь, но не притрагивается — знает уже, что пальцы станут от этого скользкими. Он с легкостью отпускает тетиву и солдат, затаившийся на соседней крыше, падает замертво. В голове назойливо щелкает будто встроенный циферблат, мол «Пора Клинт, скорее, спеши!». Как в замедленной съемке стрелок видит: вот, паренек, мальчишка еще совсем, смотрит так удивленно, будто не осознавая до конца, что случилось, подкашивается, выпуская из рук винтовку, с грохотом падает на раскаленный бетон. Вдох — не нужно было прикрывать на этот миг в глаза — отдается слабой тупой болью в легких. Неплохо его приложило, значит, в ходе прошлого боя. А уже в следующую секунду Клинт едва успевает отскочить в сторону, когда неподалеку оглушительным набатом грохочет осколочная граната. В голове писк и звон и картинка расплывается так, что рассмотреть нельзя совершенно ничего. Глаз обманывает, являя обманчивую, искаженную последствиями взрыва реальность, искаженную как будто еще сильнее его собственными галлюцинациями. Лишь усилием воли Бартон сохраняет стремительно ускользающее сознание и опускает голову как можно ниже. Плохо это. Голова как огромный медный колокол, будто вот-вот расколется, будто это и не его тело вовсе, а какого-то смертельно больного старика. Немыслимые цветные пятна и рябь перед глазами только усугубляют ситуацию. К горлу подкатывает тошнота и мир так странно кружится, раскручивается все быстрее, будто в гигантской центрифуге, где ты один-единственный готовящийся к вылету космонавт. Клинт шипит, ощупывая бок, где через порванную ткань костюма уродливым багровым пятном расползается кровь. Разум потихоньку проясняется, зато с новой силой начинают гореть болью опаленные участки тела. Осколки видимо ногу зацепили еще, но это пустяки. Пустяки же? Бартон жмурится от накатившей боли и нащупывает кнопку связи на наушнике. — Нат, у меня проблемы… Клинт шагает после боя чуть прихрамывая, и держится за окровавленный бок, чуть ли не повисая на поддерживающем его Роджерсе. Все тело ноет, в голове отвратительно-пусто, липкое странное чувство закрадывается в душу. Кто знает — может это была последняя битва Бартона? Последние силы уходят на то, чтобы держаться в сознании. Тело его подвело. Реакция его подвела. А зрение — нет. Пальцы, окрашенные внезапно вспыхнувшим красным, чуть подрагивают, а сам он нервно смеется. Романофф смотрит угрюмо, мрачно, будто впервые ей пришлось вытаскивать подбитого стрелка с поля боя. Проваляется под капельницами, очнется, закурит и пойдет снова, характерно закинув лук на плечо. А ему-то что? Ему сказали — и он идет. Не думай, не решай, все уже сделали за тебя, выполни только. Такой уж удел солдата. А солдата ли? Когда он из мальчика по имени Клинт успел превратиться в агента Бартона? Грань эта была крайне размыта и самому стрелку мало ясна. Возможно, она охватывала весь временной отрезок, от первого глотка леденящего, пропитанного едким запахом лекарств, воздуха палаты роддома, и до… А до чего? Неясно пока. — Что, зрение подводит? — насмешливо тянет парень, проносясь мимо ледяным вихрем. Ох, если бы, Пьетро, если бы. Эти близнецы дети ведь совсем еще. Им бы спешить жить, смеяться, встречать рассветы, дышать полной грудью, но они вместо этого бегут в бой, дышат копотью, и учатся не плакать, когда очень больно. Что же вас так тянет на героизм? — Что, зрение подводит? — так же насмешливо, только горечь и паническая безысходность запряталась в уголках глаз. Ну кто просил этого мальчишку под пули лезть? Кто просил спасать его, старого сокола с подбитым крылом? Сильный порыв ветра будто в насмешку доносит до него задорный голос, преисполненный ехидства и чувства превосходства: «Ну же, догони меня, пенсионер! До-го-ни.» Багровый цвет вышибает дух не хуже крепкого спиртного, а по телу будто разряд проходит. «Что же я теперь скажу твоей сестре, Пьетро?» Клинт устало ложится на скамью рядом с телом мальчишки. …Лора очень удивится, когда он мертвым вернется к домой. Этой девочке тоже больно доживать за двоих. Бартон приглядывает за ней, как приглядывал бы сам Пьетро, если бы не покоился давно в промерзлой земле на три метра под сапогом. «А знаешь, Пьетро она молодец, хорошо держится, тренируется исправно. Не боится громких звуков и всполохов выстрелов. Только вот тишины боится сильнее, чем гребаного огня.» Наложили все-таки отпечаток те дни, растянутые в года, проведенные под кроватью, со сквозняком от разбитого окна, смертью дышащего в затылок, с выведенными на обратной стороне век буквами STARK и гробовой тишиной между обстрелами. Наверное привыкла уже Ванда, что тишина наступает только чтобы взорваться, и все сильнее с каждым разом. Ванда привыкла, что тишина отзывается короткой очередью пулемета, разрывающего сердце напополам. Соколиный глаз вообще-то должен занять надежную позицию на крыше, но что он может сделать, если увидел, как девчонка с глухим стуком падает на землю, не успевшая укрыться от кусков бетона, откинутого в разные стороны мощным взрывом? «Давай, Клинт, спеши.» Ванда жива, дышит пока что, только нужно… «…пора, Клинт, скорее, спеши…» …поторопиться, пока не стало поздно. Жить взаймы очень неудобно — потому что ничего в мире не достается просто так. Нести ее через град свинцовых пуль добровольное и очень глупое самоубийство, сродни подвига ее брата. Бартону остается только закрыть ее своим телом вроде живого щита, снова и снова до упора натягивая и спуская тетиву, и надеяться, что зрение не подведет. Первые несколько минут ему даже кажется, что он выживет сегодня. … только вдруг делается пусто. Подступает к горлу, туда, где бешено колотится сердце, мёртвое спокойствие, что обосновалось давным-давно в древних склепах и обросло призрачной паутиной. Пусто. Звук тонет в тишине, так и не прозвенев в ней, только в голове набатом ударил. Где-то в отдалении слышится отчаянный, уже почти нечеловеческий крик агента Романофф. «Кли-и-инт!» Окровавленные пальцы стрелка подрагивают в агонии. Зрение подвело.