Птицы

Клацанье клавиатуры ноутбука разбудило Эйджи рано: за окном только-только выглянуло нежное, молочно-жёлтое солнце, а электронные часы показывали шесть утра. В такое время бы спать да во всю видеть сны, с чем он и его вечно неугомонный друг успешно справлялись на протяжение нескольких недель. Поэтому то, что блондин проснулся так рано, напрягало, но и не казалось чем-то пугающим; Эйджи уже достаточно хорошо знал Эша, чтобы испытывать за него волнение по мелочам. — И чего тут происходит? — Окумура подходит к столу почти бесшумно, задевает плечо Линкса тёплыми пальцами и бесцеремонно пялится на экран ноутбука — знает, что скрывать нечего. — Работаю, — Эш ни на секунду не отвлекается, поправляет очки и печатает, кажется, с ещё большим усердием. Эйджи видит, насколько друг выглядит уставшим; он то и дело жмурится, потирает глаза, запрокидывает голову и меняет позу на другую, кажущуюся ещё более неудобной. — Чего так рано вскочил? Мне обстрел снился из-за твоего печатания. — Я разбудил тебя? — Эш поворачивается, смотрит с долей сожаления в глазах. — Извини. — Ну это месть, я же тебя обычно бужу, — Эйджи треплет друга по волосам и переводит взгляд на окно. Мимо летят две маленькие птички, напевающие незамысловатую, но красивую и нежную мелодию. — Люблю рассвет. — Уже часа два поют, наверное, — Эш лениво потягивается и, наконец, отворачивается от ноутбука. Мышцы болят после долгого времени неподвижной работы, глаза неприятно жжёт от напряжения, а из-за множества букв и цифр, скомбинированных в различные шифры и коды, в голове всё превращается в кашу. — Любовь, наверное, — Эйджи до сих пор чувствовал на руке ощущения от чужих волос; он уже и забыл тот день, когда Эш позволил ему касаться себя вот так: исключительно по-дружески, но при этом чувственно и интимно, будто они женаты несколько лет. Эйджи коротко улыбается, и Линкс видит в этой улыбке что-то особенное. Раньше Окумура никогда не улыбался так. Ни ему, ни кому-либо из своего круга общения; он был сдержанным человеком, действующим по зову сердца, тесно сообщённого с разумом. Сколько Эш помнил своего друга, тот, несмотря на японскую скромность, всегда был не прочь посмеяться над чьей-то — пусть и совсем нелепой — шуткой, улыбнуться вслед незнакомой влюблённой парочке. Но чтобы так, мечтательно, даже возвышенно в какой-то мере, никогда. Так улыбаются поэты, художники пришедшему вдохновению, улыбаются матери в ответ на улыбку своего ребёнка, улыбаются влюблённые при встрече друг с другом, и сам Эш, когда смотрит на что-то действительно прекрасное. В такой улыбке больше десятка искренних чувств, молчаливых переживаний и личных восторгов. В ней будто одновременно пересеклись яркое солнце и умиротворённая луна. Когда смотришь на такого человека, сразу понимаешь, что сейчас он испытывает что-то невообразимое, что-то абсолютно закрытое для чужого понимания. Испытывать тёплые эмоции, глядя на птичек… Эш по-доброму завидовал ему даже сейчас, завидовал его беззаботности и умению тонко чувствовать. Сам он зачерствел изнутри, стал закалённым, как сталь, но уже устал искать в этом плюсы. Даже сейчас парню, вроде бы, хочется сказать о том, как он учил биологию, как узнавал из учебников и энциклопедий, что нет у птиц такой организации мозга, чтобы иметь возможность любить. Хочется, но он понимает: будет выглядеть так, будто у самого мозг птичий. Не лезь к счастливым людям со своей «сталью», не трави жизнь, если у самого она давно сгорела. — А сам что? — Эш ухмыляется и смотрит на друга провокационно. Он ждёт определённого ответа, но Эйджи об этом знать не обязательно*. — А что я? — Ну какие, — Линкс делает почти незаметную паузу, — люди тебе нравятся? — Красивые, — Эйджи неуверенно отводит взгляд, пытаясь зацепиться за что-то, отвлекающее внимание. Птички давно улетели, а смущающий разговор постепенно надвигается. — Я догадываюсь, что ты не извращенец, — Эш в шутку осматривает парня с головы до ног, — вроде бы, — Окумура легонько толкает друга в плечо, на что тот без всяких обид лишь смеётся. — Ну… Волосы светлые, кожа, глаза тоже. Лучше если какие-нибудь зелёные, хоть светлые, хоть тёмные, — Эйджи поглаживает свои волосы, это кажется блондину очень умилительным; рука Окумуры медленно перебирает чёрные пряди, и Эш следит за этим действием, словно заворожённый, совсем как в тот раз, когда ещё едва знакомый японец вдруг взмыл в небо. — Рост не особо важен, но высокие всегда больше нравились. Желательно стройное телосложение… Не подумай, что я сужу по внешности, просто ты спросил… — парень смущается именно этой части, пока Эш успокаивающе не гладит его по руке. — А мне тёмненькие нравятся, — приходится к слову, и Линкс, не дослушав Эйджи до конца, продолжает говорить, — с карими глазами. Знаешь, я в прошлом знатно фанател от кореянок, корейцев всяких, ещё каких-то азиатов, ну понимаешь, да? Сейчас прошло, но в душу как-то запало. Спортивные нравятся, чтобы не груда мышц без мозгов, а просто красивый рельеф. — Окумура невольно переводит взгляд на свои руки и свисающую с плеча чёрную майку. — Да-да, что-то в этом роде. Я, кажется, понимаю, почему мы общаемся. — У тебя точно есть вкус. — И у тебя, — Эш пристально всматривается в лицо Эйджи, замечая, что тот делает то же самое. В комнате повисла неловкая тишина. — Ты думаешь о том же, о чём и я? — Дурак!