«Я Твой Супергерой»

Таким вот образом волк-одиночка становится домашним псом

      Тодороки заходит в здание академии минут за десять до начала занятий. Подходит к своему шкафчику, неспешно переобувается, потягивается. В голове все вертится какая-то глупая навязчивая песенка, услышанная по радио с утра. Он даже не замечает, что мурлычет себе под нос ее мотив.       – Доброе утро, Тодороки!       Он оборачивается – верно, Мидория. Причем, как ни странно, один.       – Доброе… а где Иида и Урарака?       – Я сегодня немного проспал, – Изуку смущенно ерошит волосы на затылке, поспешно снимает уличную обувь и ставит ее в шкаф. – Так что им пришлось идти без меня. Кстати, я услышал, как ты поешь...       Тодороки, уже перебросивший ремень сумки через плечо, замирает. Он совсем не собирался раскрывать свое увлечение музыкой перед кем-то из одноклассников, и вот так…       – И ты знаешь, у тебя замечательно получается!       Мидория улыбается своей удивительной открытой улыбкой, и Шото понимает, что, если тот попросит – он исполнит ему хоть арию Тореадора прямо сейчас. Но Мидория прекрасен в том числе тем, что ничего не просит и не считает кого-то ему обязанным. В данный момент он просто смотрит на Тодороки, как всегда – как на самого замечательного человека в мире – и спрашивает:       – Ну что, идем? Опоздаем – ох и влетит нам!       – Да… – Тодороки честно не знает, кем надо быть, чтобы не улыбнуться ему в ответ. И следует за ним в класс. Он уже не удивляется своей готовности следовать за ним.

Но каждый раз ты меня побеждаешь, заставляешь, как паршивый окурок, тлеть

      Шото разминает затекшую от сидения над учебниками шею, когда его телефон коротко жужжит на тумбочке. На экране блокировки высвечивается отправитель: «Мидория». Тодороки предпочитал оставлять все сообщения и новости, кроме самых важных, на потом – отвлекают. Только вот сообщения от Изуку с недавних пор имели невидимую пометку «Срочно!»       «Как называется та песня, что ты напевал с утра?»       Тодороки озадаченно хмыкает. Он не запомнил даже слов припева – радио шло фоном, а текст не блистал оригинальностью. Он тут же набирает ответ: «Без понятия»       Отправляет, держит телефон в руках. Со времен спортивного фестиваля он относился ко всему, что касалось Мидории, достаточно внимательно, чтобы знать о нем все важные мелочи. Например, что тот быстро отвечает на сообщения.       Телефон завибрировал в ладонях.       «Но как же так! А ты не мог бы ее напеть и отправить голосовое?»       Шото зависает. Он ни разу в жизни, правда ведь, ни разу не отправлял голосовых сообщений. Но Изуку, неугомонный, все время втягивает его в совершенно новые обстоятельства.       Тодороки неуверенно нажимает на иконку с микрофоном, пару секунд смотрит на начавшийся на экране подсчет секунд. Сбрасывает. Прочищает горло. И чувствует себя неимоверно смущенным. Пару раз пробует напеть тот утренний мотив. Вроде получается неплохо.       Наконец решившись, он записывает сообщение, отправляет и ставит телефон на беззвучный. Странно даже подумать, что будущий герой номер один боится увидеть реакцию одногруппника… друга на его пение. «Впрочем, –думает Тодороки, – Мидории и место первого героя уступить не жаль»       Он снова возвращается к книгам: материал, пропущенный во время всей этой подготовки к фестивалю, а потом и за время отсутствия учителя Айзавы, сам себя не нагонит. Но все же не удерживается и через несколько минут тянется к телефону, на котором ритмично мигает синий индикатор.       «Спасибо. У тебя прекрасный голос»       Тодороки едва не роняет телефон, который держит в правой руке, и оставляет едва заметные темные подпалины на столешнице, которой касается кончиками пальцев левой руки. Как же так получается, что всего несколько иллюзорных, отображающихся на экране слов так выбивают почву из-под его ног, если их автор – Мидория?..       Шото убирает телефон в карман, прикладывает правую ладонь по очереди к обеим горящим щекам и возвращается к занятиям. Насколько это возможно, когда внутри будто сворачивается клубком горячая яркая звезда.

Какая разница, о чем мне петь, если то, о чем пою, ты все равно не понимаешь

      Все парни, измученные, избитые, собираются в общей комнате, которая будет их домом на время лагеря. Зевают и выглядят так помято, словно по ним проехал самосвал, но не спешат укладываться спать: ищи дураков упускать обычные радости летнего лагеря, практически обязательные для старших школьников. Пока ведутся жаркие споры, навестить девчонок или во что-нибудь поиграть самим, Киришима с заговорщицким видом уходит к шкафам с вещами, а возвращается уже не один. С гитарой.       Черной, шестиструнной, с потертым на боках лаком. На мгновение все замолкают, а потом с новыми силами принимаются галдеть.       – Где взял? – Пихает его в бок Каминари.       – Увидел у Кошек в кладовке. Они разрешили взять, только вот, – Киришима смущенно чешет затылок, – я играть не умею.       – Я умею.       Почему-то Тодороки не везет сказать это прямо в тот момент, когда все замолчали на мгновение, так что одноклассники резко оборачиваются к нему. Но не тратят время на обсуждение ранее неизвестных талантов Шото и просто передают ему гитару, практически впихивая ее в руки Тодороки. Тот по очереди проверяет струны, подкручивает колки, настраивая. И краем глаза отмечает: Мидория сидит рядом, значит, все хорошо.       Ему наперебой предлагают последние хиты, большинство Шото знает и охотно играет их, хотя в этом практически нет необходимости – все знают текст и вопят во весь голос, перекрывая звучание струн. Но его все равно расслабляет наличие инструмента на коленях – и, конечно, то, что Мидория смотрит, Мидория, который оказался по непонятным причинам неравнодушен к его пению, значит, это так замечательно, что он видит, как Тодороки уверенно зажимает лады.       Постепенно ребята начинают зевать чаще и притихают, расходятся по футонам, пожелав всем спокойной ночи. В углу комнаты рядом с гитарой остаются лишь Киришима, Токоями и Кода, который все это время лишь молча слушал. И Изуку, совсем рядом, почти касающийся коленкой. Тодороки пару секунд думает над выбором следующей песни, а после начинает играть. «Я твой супергерой, Даже если ты не со мной»       Он поет и все это время смотрит на Изуку. Здравого смысла не остается даже на то, чтобы подумать, как это выглядит со стороны. А Мидория мечтательно улыбается, практически не пересекаясь с ним взглядами. И ни намека на понимание.       Дыхание перехватывает на последнем куплете, и он промахивается мимо нужных ладов, когда зажимает С минор, так что пятая струна секундно дребезжит. Он же не просто так это затеял, неужели они разойдутся спать сегодня, и он останется ни с чем? Он так хотел донести до Изуку…       Но на последнем припеве Мидория начинает подпевать, улыбаясь и глядя ему в глаза. Шото отвечает тем же, окончательно позабыв обо всех мифических окружающих людях.

В общем, дрянь дело, гори все огнем

      Мидория не может уверенно сказать, кто вернулся в сознание раньше – он или его боль, невыносимая, ядовитая, вызывающая одновременно тошноту и желание умереть на месте. Он тихо заскулил сквозь зубы, не открывая глаз.       На лоб легла прохладная ладонь, откинула челку кзади, чьи-то пальцы нежно зарылись в волосы, пропуская меж собой пряди, затем ладонь коснулась щеки, и эта ласка была абсолютно удивительна, так что Мидория все же разомкнул тяжелые веки.       Рядом с его кроватью сидел Тодороки. В светлой рубашке, без галстука, одновременно напряженный, печальный и с каким-то особенным ласковым взглядом. Словно поклялся, что Изуку в жизни больше не светит ни царапины.       Он уже открыл рот, чтобы спросить Тодороки – о, у него было столько вопросов, если честно, – но тут его накрыла новая волна боли. Изуку крепко сжал челюсти, ощущая, как сломанные кости словно заново прокручивает через мясорубку. Глаза заслезились, и он крепко зажмурился, почти сразу чувствуя, как боль уступает место приятному холоду.       – Так легче, Изуку?       Мидория вздрогнул. Это первый раз, когда Тодороки назвал его по имени. Не то чтобы он был слишком слеп, но… все равно не ожидал, что они перейдут на новую ступень так скоро.       – М-мхм, – он слабо дернул головой, что задумывалось как кивок, открыл глаза и снова взглянул на Тодороки. А затем слегка повернул голову и прижался губами к внутренней стороне прохладного запястья руки, все еще касающейся его лица.       Шото замер. Затем наклонился и коснулся губами лба Мидории.       Он просидел в палате до самого вечера, пока не закончились часы приема. И отправился домой, мурлыча под нос какой-то прилипчивый популярный мотив, пока в ушах все еще звучало:       «Спокойной ночи, Шото. Спасибо, что пришел».