Before the Noon

— Вообще-то, мне больше нравится верхом, а не на спине. — Пленник откидывается назад, ерзает, устраиваясь поудобнее, и пытается сдуть налипшую на лицо длинную челку. Получается у него, откровенно, так себе. Руки заведены за спину и стянуты веревкой, да настолько туго, что давно должны были начать ныть запястья. Но если это и так, то он совершенно не подает виду. Зердвиг, которого оставили в самой повозке, а не на козлах, багровеет в четвертый раз за час и, сглотнув, перехватывает арбалет. — Но если ты предпочитаешь так… Зердвиг отводит взгляд и едва сдерживается, чтобы испуганно не икнуть. Этот, на его памяти, первый. Первый настолько наглый и расслабленный для того, кого поймали и везут в Аргентэйн, чтобы повесить. За убийства и разбой. Телега подпрыгивает на очередной кочке, а вместе с ней и пленник. Тут же морщит прямой нос, будто минимум наследный принц, и жалуется на качку, а после — на головную боль, веревки и то, что не помнит, как его обыскивали, а он, вообще-то, привык помнить, как посторонние пальцы обшаривают его штаны. — Заткнись, — не выдерживает Зердвиг примерно на десятой минуте непрерывной болтовни. Ему самому уже плохо и кажется, будто это он всю ночь пил, а после просто свалился под ноги пришедшему по его душу отряду. — Тебе нравятся мужчины? — Вопрос самый внезапный из всех. Зердвиг едва не откусывает кончик языка и отрицательно мотает головой, тут же забыв о том, что это он тут вообще-то главный. — А женщины? Может, животные? — Ты нормальный? — Я? Конечно нет, — веселится уже в открытую и пытается почесать нос о плечо. — Если тебе не нравятся мужчины, зачем тогда пялишься? Я мог бы неправильно расценить это… — Дует губы, изображая обиду, а может, даже и не изображая. Черт его знает. Зердвиг близок к тому, чтобы застонать в голос. Да еще лицо и шея предательски горят. — Просто заткнись уже, ладно? — Но почему? — Пленник выглядит откровенно удивленным и все никак не может отвести проклятую прядку. Даже пытается оттолкнуть ее языком и оттого смотрится еще более нелепым. — Почему ты не хочешь поговорить о наших проблемах? — Потому что проблемы — у тебя. — Это нехорошо, лапушка, нельзя обвинять во всем лишь одну сторону. Может, я и не святой, но и ты тоже виноват. Наши отношения не продержатся долго, если ты не сможешь признать это. О боги, да что он несет? А главное, почему с таким серьезным видом? Неужто больной? Или приложился виском о борт телеги? — Просто захлопни рот, ясно? Тут же отрицательно мотает растрепанной головой и, кажется, вовсю веселится. Зердвигу просто до одури и скреба в горле хочется остудить его и стереть ухмылку со скуластого лица. Зердвигу хочется понять, почему этот парень заставляет его нервничать. Именно он связан, в конце концов, и не должен чувствовать себя так вольготно. — Не могу, лапушка. У меня раскалывается башка, а ваша злоебучая колымага спотыкается о каждую выбоину на дороге. Если я заткнусь, то начну думать об убийстве, а до Аргентэйн еще черт-те сколько. Не хочу на козлы. Зердвигу кажется, будто он ослышался. Этот парень веселился только что, но теперь в голосе — одна маниакальная злоба, а глаза, кажется, потемнели на пару тонов. Зердвигу не по себе тут же. До мурашек по коже. Палец едва не соскальзывает с курка. Пленник замечает это, смаргивает и расплывается в новой ухмылке: — Так что слушай и можешь иногда кивать. Не слишком часто. Подхалимов не люблю. Точно повредился головой. А что, если это сотрясение? А что, если откинется и не довезут? Заплатят ли за труп? Только во рту все равно сохнет, и хочется свалить наружу. Пускай кто-нибудь другой слушает эти бредни. Решает игнорировать чужие слова и вдруг вспоминает о куче чужого оружия, что небрежно свалено в противоположном углу. Мало ли дотянется еще?.. Косится на арбалет, длинный меч и кинжал. Косится на метательные ножи и колчан, полный тяжеленных болтов. Не по себе еще больше. — Долго нам? — осведомляется слишком по-деловому для того, кого должны повесить. Осведомляется слишком бодро и без тени страха или опасения в голосе. — Долго. Закатывает глаза и уточняет с ощутимым нажимом: — Насколько долго? — Около дня пути. Что-то подсчитывает, уставившись в натянутый на реи плотный тент, что служит повозке крышей, и быстро кивает сам себе. Веселеет спустя мгновение. Опасных искорок в глазах как не бывало. Перед Зердвигом снова начинающий алкоголик, развалившийся по деревянному дну. — Как твое имя? — Никак, — отмахивается, пожалуй, слишком быстро и поправляет большеватый шлем движением руки. — Что, совсем «никак»? — удивляется, приподняв брови, и косится на крепкие доспехи с откровенной жалостью. — Ты бы снял это, тяжело же. Не переживай, я скажу, когда они понадобятся. Зердвиг отвечает ему красноречивым взглядом и молчанием. Впрочем, спустя минуту все-таки не сдерживается и сдирает с головы проклятый шлем. Отбрасывает его в угол и снова вскидывает арбалет. Пленник улыбается ему в ответ во все тридцать два и вовсе не выглядит мучимым похмельем. Да уж, таких им еще не попадалось. Никогда. — Умница, дай лапу. — Что? — Ну, — жмет плечами, насколько позволяют веревки, — я решил, раз уж ты такой послушный… — Заткнись! — Какой ты скучный. А можно на другого поменять? Трое же, верно? — спрашивает, чуть прищурившись, и на загривок возвращается непрошеный холодок. — Не твое дело! — А это как посмотреть. Шкура-то моя, — возражает вполне резонно и совсем не реагирует на ответный выпад. — Пока палач не сошьет из нее сапоги. — А что, он шьет? А спицами не вяжет? — Выглядит заинтересованным ровно до следующей кочки. Клацает зубами и, должно быть, прикусывает язык. Закатывает глаза и, вытянув шею, глядит куда-то за спину едва устоявшего на ногах юноши. — Скажи-ка мне, лапушка… а вязать узлы тебя безрукий учил? Нет, я не то чтобы придираюсь, но… Следующая кочка, и Зердвиг, не выдержав, уже сам высовывается наружу. Лошади беспокоятся, а гнедая и вовсе пытается встать на дыбы. Тормозят обе и едва ли не копытами упираются, отказываясь бежать вперед. Неужто жара и им голову напекла? — Что там? — Пленник нетерпеливо ерзает и привстает, опираясь на стянутые запястья. — Оборотень? Или возница решил передернуть и увлекся? — Ничего, — сквозь зубы по капле цедит. — Бродяга и только. — Бродяга? — Оживляется как никогда и, оттолкнувшись от пола, умудряется сесть ровно. — Какой бродяга? Ну, что смотришь? Опиши его! — Да что ты пристал?! Бродяга и бродяга, плащ, какой-то сверток за спиной… — Не договаривает, осекшись на середине предложения и едва не отпрыгнув в сторону, когда арбалет попросту выдирают из его рук. Мельком осматривают, закатывают глаза и, разрядив, бросают на пол, на дно повозки. Веревка, что плотно обхватывала чужие запястья, валяется в противоположном углу. — Поработай над узлами, — советует пленник, мельком хлопнув своего неудавшегося стража по щеке и забрасывая на плечо дорожную сумку. С крепежами колчана и кинжальных ножен разбирается в течение считанных секунд. — Я здесь выйду. — Но… — И да, я возьму лошадь. Будь хорошим мальчиком и не пытайся пальнуть мне в спину. Болтов осталось мало, будет жаль так бездарно тратить. — А?.. — И рот закрой, — советует, походя, и, улучив момент, выбирается наружу. Крики раздаются почти сразу — один обрывается на самой высокой ноте, второй — перебитый звучным сочным хрустом. Зердвиг все никак не может заставить себя подняться на ноги. Зердвиг думает о том, что непременно будет лично обшаривать чужие карманы. Если выживет, конечно. Слышатся свист, веселый оклик и «Скучал по мне, любимый?» Закрывает лицо ладонями. Нет, не выживет.