Ничто не вечно

      Ничто в жизни не вечно. Все живое рождается, и однажды приходит его конец — смерть. Даже неживое способно погибнуть, исчезнуть. Реки и водоемы пересыхают, и цветущие места, где было обилие рыбы и дичи, становится пустыней. Горы разрушаются водой и ветрами, из высочайших вершин становясь обычной пылью.       Порой Доппио казалось, что единственное, что не имеет конца — рутина, а точнее, его скучая жизнь.       Какой могла быть судьба недоучки? Стать попрошайкой? Торговать своим телом? Это никогда не прельщало, поэтому он выбрал дорогу бесконечных мелких подработок, где к работникам чаще всего относились как к мусору, а платили жалкие гроши. В распоряжение ему досталась древняя развалюха, которую надо было пнуть, чтобы завести, а дребезжание этой машины было настолько раздражающим, что приходилось чуть ли не затыкать уши. Но потраченные на гребаную машину, тупых клиентов и таких же тупых сотрудников нервы стоили того, чтобы со временем наконец съехать от матери и купить себе собственную машину. Хоть квартира и была маленькая, но Доппио хватало места, ведь там не было матери, которая постоянно жаловалась на свои болячки или выносила мозг уставшему, только вернувшемуся с ночной смены сыну. Машина тоже была не новая — потертые сиденья и оплетка руля, небольшие царапины на капоте, но она не дребезжала и не требовала хорошего пинка.       Друзей особо не было, да они особо и не нужны нелюдимому, вечно работающему парню. Особенно, когда есть люди, как Пиглз. Особенно, когда такие люди, как Пиглз, везде. Единственный нормальный парень, который понравился Винегару, был Пак. Но дальше работы их общение никогда не заходило.       Первое время переезд словно был глотком свежего воздуха. Обычным развлечением Доппио в будние дни были глупые американские сериалы или мыльные оперы, а по выходным были комедии — то немногочисленное, что удавалось поймать на видавшем виды телевизоре. Еще одним из развлечений, которые были ему доступны, была газета, что каждый понедельник оказывалась в почтовом ящике. Винегар никогда особо не интересовался политикой, достижениями науки и медицины или подобным, хотя лучше сидеть в компании газеты, чем просто проглотить небольшой сэндвич и запить его кружкой дешевого кофе. Но на колонке криминала его взгляд невольно задерживался. Ограбление магазина, пропавшие девушки, маньяк, пойманный полицией… Иногда в голову закрадывалась мысль податься в криминал, после чего парень ее сразу отбрасывал, словно скомканный черновик. Криминал — слишком кривая дорожка, на которой через чур много выбоин и оврагов. Да и что мог сделать такой хиляк? При ограблении его сразу поймала бы полиция, а человека убить рука не поднимется.       Иногда Доппио звонила мать, и ему приходилось как минимум полчаса слушать ее трепотню о том, как из-за дождя у нее разболелась спина; вчера в опере граф поцеловал крестьянку, она была так этим растрогана; а у дочери ее тети родился сын, а ее собственный даже учебу не закончил. Слушая всё это, Винегар с ненавистью и всей усталостью, что скопилась в хрупком теле, потирал виски и переносицу, подавлял в себе вздохи и зевки и всеми силами пытался изображать заинтересованность и доброжелательность в голосе, что совсем не соответствовало выражению его лица. Когда это мучительное время наконец заканчивалось — либо сам Доппио бросал трубку, устав от потока ненужной информации и протараторив «ох, мам, мне пора, целую и передай тете привет» на прощание, либо его мать понимала, что запас новостей был исчерпан, и заканчивала разговор — он с облегчением выдыхал.       Перед сном он читал потрепанные книги, взятые в городской библиотеке, рядом с которой он жил. Книги были тем самым средством, очищающим его разум от ежедневной ненависти, усталости и прочих мыслей; чудом, уносящим из этой бесконечной рутины, дающей возможность прожить какую-то другую, волшебную жизнь. Это чувство расслабления и легкости в голове продолжалось еще некоторое время после закрытия книги, но постепенно усталость снова наваливалась всем своим весом на сознание, и он засыпал.       Вскоре все начало въедаться — новости в газете стали еще неинтереснее; Пак уволился с работы, оставив Винегара наедине со всем этим «тупым сбродом», как тот уже успел их окрестить; даже книги и телевизор не могли скрасить будни. О наркотиках или выпивке не приходилось даже думать — на дозу денег не хватит, а вероятность отравиться дешевым пойлом была не самой приятной даже для такого, как он.       Словно сорняки из-под асфальта, в голове его появились мысли о замкнутом круге рутины, цикле «белки в колесе» — еда, работа, сон. И с каждым днем они становились навязчивей.       У Доппио не было девушки, которая могла бы отвлечь от подобных мыслей. Но он не хотел отношений, мало того, что девушку надо развлекать, обеспечивать и всячески радовать, а ему это не по карману, так и сами представительницы противоположного пола не обращали внимания на такого скромного, но уставшего парня с темнеющими под глазами кругами от недосыпа.       Недавно он стал слышать голос в голове. Поначалу слова, шепотом проскальзывающие в потоке мыслей, парень не замечал или принимал за слуховые галлюцинации. Когда слова стали предложениями, а шепот перешел в тихий голос, он старался их игнорировать, пока…       …Голос в голове однажды не окликнул его.       Доппио вел машину. Очередной заказчик, пожелавший пиццы в двенадцать часов ночи, был уже в паре кварталов от него, а дорога почти пустовала в столь поздний час. Он уже протянул руку к коробкам на соседнем пассажирском сидении, где лежал клочок бумаги с адресом, как внезапно услышал свое имя где-то совсем рядом.       — Доппио!       Парень дернулся от испуга, потеряв на несколько секунд управление машиной, но быстро овладел им снова. Благо, на дороге никого не было. Он часто дышал, а с виска по щеке и подбородку скатилась капля пота. Голос был незнакомым, и принадлежал, похоже мужчине. Вспоминая оклик, Винегар почувствовал в нем… нежность? Да, мужской голос был сильным и грубоватым, но со странной нежностью произнес его имя.       — Мой милый Доппио!       Он снова дернулся, но уже слабее. Управление не было потеряно, и машина плавно припарковалась возле какого-то аккуратного загородного дома. Заглушив двигатель, он развернулся и оглядел задние сидения, проверил под ними, после чего вышел и проверил багажник. В машине он был совершенно один.       — Мой милый Доппио, я уверен, однажды круг разомкнется!       Точно, возможно это была не нежность, а покровительственность. От внезапности подросток вжался в холодную исцарапанную поверхность автомобиля, задержав дыхание. Он оглянулся вокруг и, выяснив, что он один на пустынной улице, медленно выпустил воздух из легких. Постояв так некоторое время и больше ничего не услышав, Доппио взял с сидения коробки, подошел к двери и постучал…       С тех пор время от времени в голове Винегара звучал этот незнакомый мужской голос, зовущий его, и обещающий конец замкнутого круга. Сам же парень никому не говорил о голосах в голове, продолжая вести себя естественно. Не то чтобы боялся, что его примут за сумасшедшего, скорее просто некому. И так, мало-помалу, он привык к этим внезапным репликам. Даже не вздрагивал.       Несмотря на появление голоса в голове, Доппио вовсе не считал себя сумасшедшим. В скрипящей и сломанной, но медленно движущейся карусели серой жизни, безумие казалось чем-то самим собой разумеющимся. И эта самая карусель казалась ему еще более мерзкой и серой, испорченная отвратительными людьми и однообразием, словно покалеченные мародерами лошадки с выбитыми глазами. Привыкнуть к этому не выходило, а как с этим покончить — идей не было. Точнее была, но казалась слишком дикой…       …а может и нет.       Это было такое же утро. Винегар Доппио заварил дешевый кофе и сходил за газетой. Неторопясь выпил его, читая статьи, наполовину выдуманные репортерами.       Это было до смерти скучно.       Как же надоело.       Юношеское лицо было расслабленно и выражало полное спокойствие. Он поднес заряженное охотничье ружье, доставшееся в наследство от отца.       Прости, мам.       — Молодец, мой милый Доппио…       Ничто не вечно, и даже замкнутый круг однажды разомкнется.