Струны

— Бога ради, Курильщик! Это ведь не так сложно! — у Шакала кончается терпение, Шакал не любит повторять одно и то же дважды. Табаки разводит руками и театрально вздыхает. — Кто-нибудь, объясните ему, как держать в руках этот чертов инструмент! Стая, до этого момента пристально наблюдавшая за моими попытками взять гитару правильно, отворачивается, словно каждый был занят очень срочным и неотложными делом. Сфинкс уходит, объясняясь тем, что должен найти Слепого. Лорд, Горбач и Лэри берутся за карты. Македонский и Толстый не делают ничего, зная, что их о помощи не попросят, не из принципов, только потому, что Македонский сам не знает, как держать в руках гитару, а Толстый не знает, как держать что-либо вообще. Повисшую в комнате тишину нарушает уверенный голос Чёрного: — Я объясню, — заявляет он, и улыбаясь, направляется в сторону моей кровати. Вернее, не моей, потому что я подсел к Шакалу на время обучения, но все же он идёт в мою сторону. Чёрный всегда немного пугал меня своим самоуверенным, порой даже жёстким характером, но в целом наши взаимоотношения я бы назвал «ближе всех к Наружности, понимаем друг друга и нам нормально». Не хочется, правда, думать, что единственная причина, по которой он уделяет мне внимание, это мое отношение к Наружности и Дому в целом, к его жителям, законам и правилам. Я не горю желанием быть в его глазах единственным членом стаи, способным понять его цели и намерения, хотя иногда он единственный, кто может понять мои. И мне не даёт покоя тот факт, что на месте человека, который мог бы обнять и утешить меня, я не могу представить никого, кроме него. Чёрный подходит к кровати и садится вплотную ко мне, и хоть в четвёртой таким никого не удивишь, я все же смущаюсь, пытаясь немного отодвинуться от него. Он берет гитару, ставит её горизонтально и прижимает ко мне. — Вот, а теперь слегка прогни левую руку, но не сильно, — тихо, почти шепотом произносит он. Мне кажется, что за последние тридцать секунд Чёрный коснулся меня больше, чем за все пол года, проведённые в Доме. У него холодные сильные руки, мне немного неловко, но я отгоняю все мысли и сосредотачиваюсь на инструменте. У меня плохо получается, потому что когда он обхватывает мою спину и ставит в правильное положение правую руку, мне кажется, что я резко перестаю дышать. Застыв, надеюсь, что он не заметил моего странного поведения. — Так, да? А с пальцами что делать? — мои вопросы ещё более глупые, чем молчание. Ругаю себя за то, что вообще открыл рот, но Чёрный не находит мой вопрос странным или глупым, он лишь легонько касается моих пальцев и показывает, как правильно. Все его действия такие непринужденные и легкие, словно его действительно не смущает тот факт, что мы сидим почти в обнимку, он касается меня гораздо чаще, чем следовало бы, а я периодически перестаю дышать. Его рука так и остаётся обхватывать мою спину, и я думаю, что он просто хочет быстрее научить меня, ну или забыл убрать её, потому что других адекватных вариантов я не нахожу. Я почти понимаю, что мне делать с руками, как держать гитару, чтобы она не выскальзывала из рук и не падала. За моими успехами наблюдает Лэри, иногда поглядывающий через плечо Лорда на нас с Чёрным. — Вау, — изумляется он, оторвавшись от игры. — Как ты это сделал, Чёрный? Чёрный лишь усмехается и говорит что-то про терпение и особый подход, но я не вслушиваюсь в его слова, потому что наконец сосредотачиваюсь и понимаю, что я делаю. Меня напрягает вопрос Лэри, но ещё больше напрягает ответ Черного. Что он сказал про «особый подход»? Я жалею, что не могу перемотать время и послушать, что он сказал, потому что мне кажется, что прозвучало это не совсем так, как должно было. Он дополняет, что мне ещё многое предстоит освоить, и что я выполнил лишь малую часть предстоящей работы. Эти слова меня немного огорчают, потому что я не вынесу больше таких посиделок плечом к плечу с Чёрным, с неловкими касаниями, похлопыванием по спине в его стиле и похвалой в духе «Да, именно! Молодец, Курильщик, я знал, что ты не промах!». Я надеюсь, что это закончится как можно скорее, но в то же время в моей голове мелькают мысли о том, что хоть руки Чёрного холодные, мне по непонятным причинам становится тепло от его прикосновений. Очередной неловкий вопрос прерывает звонок, зовущий всех на ужин. Находящиеся в комнате бросают дела, выходят и выезжают из комнаты один за другим. Я радуюсь, что смогу прерваться и прийти в себя, но Чёрный предлагает пропустить ужин и позаниматься ещё. Не подумав, я киваю головой в знак согласия, а потом понимаю, как же сейчас хочу перевести дух и посидеть в одиночестве. Я сижу на кровати и почти не двигаюсь, но сердце стучит так, словно я умею бегать и я только что пробежал марафон, возможно, дважды. Меня пугает собственное поведение и отсутствие реакции Чёрного на это, словно так все и должно быть. Он слегка улыбается, даже немного грустно, и мне совсем не понятно, почему. Ситуация не из тех, в которых уместно грустить или ностальгировать, я не знаю, что в таких ситуациях уместно делать. Если бы я внезапно встал и зашагал по комнате, а он бы зарыдал, я бы даже не удивился, но случай был совсем иной, и я долго ломал голову, пытаясь понять, о чем же он думает. Чёрный один из немногих в Доме, кто может поговорить со мной на волнующие меня темы, дать совет, успокоить или банально выслушать. Он единственный знает, что я действительно думаю о происходящем, потому что раскрывая перед ним душу, я не боюсь, что меня осудят или неправильно поймут. Чем больше я думаю, тем страннее мне кажутся наши отношения: Чёрный не посвящает мне все своё время и внимание, не подходит ко мне в любую свободную минуту, но во время наших разговоров я чувствую, как внимательно он слушает меня и как сосредотачивается на мне, не отвлекаясь на что-либо. И я не могу понять, почему так происходит. — Эй, о чем ты задумался? — Чёрный поворачивается ко мне и между нашими лицами остаётся не более пяти сантиметров. — Ты выглядишь уставшим, может, передохнём? — Я снова киваю, недовольный тем, что он не сказал это немного раньше, когда все дружно ушли на ужин. Если бы я мог, я бы встал и «отлучился ненадолго», но в силу своих возможностей я остаюсь сидеть на кровати и нервно тереблю краешек одеяла. Чёрный немного отодвигается, забирает у меня гитару и достаёт пачку сигарет. Не спрашивая, даёт мне одну и зажигает её, а потом делает то же самое со своей сигаретой. — Ты же вроде бросил курить? — искренне интересуюсь я, и тут же откашливаюсь. Комнату наполняет дым, пепел мы стряхиваем прямо на себя и кровать. — Ну, не совсем. Скорее бросил курить в присутствии чужих людей. Те, кто могут знать — знают и не задают вопросов. Понимаешь, чем больше фактов о тебе известно людям, тем опаснее становится жизнь в Доме. Я не очень хорошо его понимаю, но говорю, что понял. Вновь воцаряется тишина. Мы просто сидим и курим, молчим, не задаём вопросов и не просим ответов, наслаждаемся обстановкой и, кажется, мы счастливы. По улыбке Чёрного мало чего можно сказать, но в этот раз на его лице не видно ноток грусти, лишь искренняя радость и ещё какая-то эмоция, но я не могу понять какая. Поняв, в каком сейчас настроении Чёрный, я немного расслабляюсь. Сердцебиение успокаивается и приходит в норму, руки перестают потеть, да и в общем я смотрю на ситуацию немного по-другому, чем минут десять назад: сейчас мне кажется, что должно произойти что-то важное, что-то такое, что изменит абсолютно все во мне и не только. Я надеюсь, к лучшему. Мы заканчиваем курить, бросаем окурки в пепельницу и перебрасываемся парой фраз. Я давно забыл, по какой причине я нахожусь здесь и что вообще собирался делать, а когда Чёрный аккуратно берет меня за подбородок и поворачивает мою голову к себе, забываю все остальное. Его лицо так близко, что я не могу даже взглянуть на него целиком, но в глаза тут же бросается неизменная таинственная улыбка, за которой он, словно за маской, прячет все эмоции. Я слышу стук его сердца. Ровный, спокойный. А вот мое сейчас пробегает третий марафон, и мне даже становится немного стыдно. — Вот скажи мне, Курильщик, почему все происходит именно так? — Его голос немного хриплый, но в целом такой же уверенный, как и всегда. — Самый обыкновенный мальчишка, каких в Доме десятки, не самый общительный и не самый особенный. Не тот, кто заявит, что нуждается в помощи и поддержке, скорее, будет тонуть с самым непринужденным видом, хотя я так хочу тебе помочь, сделать что-то, что будет многое для тебя значить. — Чёрный отводит взгляд в пол, говорит то быстрее, то медленнее, и теперь я понимаю, что он ужасно нервничает. Но я нервничаю ещё больше. — Я устал, понимаешь, Курильщик, чертовски устал играть в «просто друзей», когда на самом деле я чувствую гораздо больше, и не могу больше врать тебе, прикрываясь маской вежливого человека. Я не знаю, чего я хочу, но точно знаю, что ты должен знать об этом. Я молчу. Молчу не так, словно думаю или переосмысливаю какие-то вещи, нет, я молчу как придурок, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Мне кажется, что я понял все и одновременно ничего. У Чёрного есть чувства ко мне? Мысли в голове путаются, как клубок ниток, и я не предпринимаю ничего, чтобы распутать его. — Скажи что-нибудь, — просит он. Нерешительно, потому что отчаялся на такое, и теперь боится моей реакции. И словно зритель, я вместе с ним жду, пока найду правильные слова и смогу донести до него свою мысль. Я беру клубок в руки и не спеша начинаю его распутывать. Мне ещё многое предстоит обдумать, но я стараюсь не заглядывать в будущее, а «жить настоящим». — А что остальные подумают? — Чёрный улыбается. Он улыбается широко, не стесняется и больше не нервничает. Ему не нужно спрашивать, мне не нужно отвечать. Он понял меня правильно, и это успокаивает. Вместо ответа, который я даже не надеялся получить, он берет мое лицо в руки и осторожно целует. Я заливаюсь краской и не сразу понимаю, что происходит, но через пару секунд мне становится так хорошо, что я сам подвигаюсь к нему и обнимаю его. Мы сидим так минут пять, а может десять, я не знаю. В такие моменты не хочется считать минуты, хочется остановить время и наслаждаться, чувствовать себя живым и способным любить. Чёрный утыкается мне в макушку. Я чувствую его дыхание, мне хорошо. И я не хочу чтобы это заканчивалось. Но к сожалению, это невозможно. Особенно в четвертой. Услышав топот и гомон, доносящиеся из коридора, мы мигом отодвигаемся друг от друга. Я беру в руки гитару и делаю вид, что запомнил, чему Чёрный учил меня весь вечер, а он следит за мной, явно о чем то задумавшись. Интересно, о чем он думает после такого? Въехавший в комнату Табаки шумит в два раза больше, хотя мне, должно быть, просто кажется. Он ведёт беседу с идущим позади Сфинксом — опять обсуждают какую-то ерунду, которую мне никогда не понять. Члены стаи вразвалочку направляются к своим кроватям, шумят, наполняя комнату привычными звуками и запахами, разбрасывают вещи и наконец, усаживаются. На нас почти не обращают внимания. Горбач спрашивает, как успехи, и Чёрный отвечает, что все просто отлично и что Табаки просто не умеет учить людей. Между ними завязывается глупый спор, к которому присоединяются и другие, и вскоре все вовлечены в разговор, поддерживают Чёрного или, наоборот, Шакала. Я не слушаю их, потому что мне нужно подумать о многих вещах, разобраться в своих чувствах к Чёрному и полностью осознать, что только что произошло. Облокачиваюсь на стену, чтобы лучше видеть Чёрного. Мне хочется просто смотреть на него, прокручивать в голове все, что происходило между нами, глядя на это не так, как раньше. Я начинаю со своего первого дня в Доме, а затем иду дальше, продвигаясь по воспоминаниям в хронологическом порядке. Я не могу вспомнить некоторые фразы, события и разговоры, но каждый раз я вижу на его лице улыбку, которая, в каком-то смысле, стала его отличительной чертой. «Найди парня с загадочной улыбкой, он тебе поможет.» И ведь он правда помогает. Снова перевожу взгляд на Чёрного. Я не знаю, будем ли мы обсуждать это вслух или ещё раз вот так сидеть в обнимку друг с другом, не задумываясь, что будет потом, но я точно знаю, что буду ждать момента, когда мы с ним вновь останемся наедине.