Оргия с ножами

      Чик!       Юри слегка поднимает голову.       Ножи.       Прямо возле её лица блестят несколько лезвий, манящих своей сладостной остротой.       Она опять роняет листки со своими поэмами. Те с шелестом растекаются по полу.       Три ножа.       Сердце на секунду замирает. Юри забывает, как дышать, и видит только клинки.       На одном из них, тонком выкидном, выгравировано: «Monika~».       — Юри, — раздаётся мягкий уверенный голос.       Другое лезвие — широкое кухонное с товарным знаком.       — Я говорила, что она шизанутая и сразу же залипнет на них! — звучит раздражённый рык.       Третий нож — канцелярский.       Выдвинутый не на полную длину.       — Эхе-хе~ Нацуки, но это же приносит Юри счастье! — слышится натянуто-жизнерадостный голосок.       Юри полностью поднимает голову.       Сайори, Нацуки, Моника.       Нож с гравировкой — у Сайори, а с товарным знаком у Нацуки.       — Приятно, да? — спрашивает Моника, поигрывая пальчиком на фиксаторе бокскаттера.       — Ч-что происходит?       — Покраснела, — язвит Нацуки. — Мысли всякие развратные в голову полезли, значит.       — Нацуки! — возмущается Сайори.       — П-почему вы тычете мне в лицо ножами?       Моника загадочно ухмыляется.       — Ты же хочешь этого, да? — интересуется она. — Не смущайся того, что мы твои подруги. Мы хотим помочь тебе.       — Это же поможет тебе? — волнуется Сайори.       Нацуки, слегка оскалившись, кивает. Очень мило.       — Я-я не понимаю!       Вздох Моники.       — Ей нужно помочь раскрепоститься, девочки.       — Придержи-ка, — по-змеиному улыбается Нацуки и протягивает Монике свой нож.       Моника зеркалит улыбку, но сохраняя привычную любезность, и принимает оружие.       — Что ж, Юри, сколько раз ты меня выставляла на посмешище, наша лилия?       Она вцепляется в горло Юри. Та немо вскрикивает, краснеет ещё ярче и пытается сбросить малышку.       — Юри, ты хоть у нас и самая «взрослая» и сисятая, но нас трое и у нас ножи! — зло напоминает Нацуки. — Хватит меня лапать!       Пальцы сжимают глотку. До слёз.       Юри кивает и безвольно свешивает руки.       Кисти Нацуки отпускают шею, на прощание слегка её щекотнув, и ползают, как паучки, расстёгивая рубашку и пиджак.       — Теперь ты тоже почувствуешь себя униженной, — говорит на ушко Нацуки.       — Доверься нам, — в противовес доверительно шепчет Моника.

***

      Обнажённая до юбки, Юри прикрывает грудь руками и бросает шокированные взгляды.       — Ох, что-то начинаю сомневаться, что Юри это нравится, — переживает Сайори.       — Просто надо помочь ей раскрепоститься, — повторяет Моника.       — Чур, я первая! — кричит Нацуки и взмахивает ножом.       Кончик лезвия вспарывает бледную кожу. Когда по ней стекают красные капли, Юри чувствует облегчение. С её губ срывается постыдный стон. Глаза прикрываются.       — Я знала, — улыбается Моника и отстраняет в сторону Нацуки.       Она берёт Юри за голову и лёгкими взмахами режет кожу на шее и ключицах, как бумагу, оставляя неглубокие царапины. По ощущению — приятная щекотка. Хочется радостно смеяться, но Юри просто безумно улыбается. Изумрудные глаза в ответ игриво блестят.       — У нас тут не «Доки Доки ДетСад»! — возмущается Нацуки, отталкивает Монику и оставляет глубокую рану под ключицей жертвы.       Юри сквозь стиснутые зубы сладострастно мычит, схватившись за полы юбки.       — ...У нас тут «Доки Доки Литературный Клуб», — скалится Нацуки. — А де Сад был писателем.       — Нацуки, не толкайся! — наигранно смущается Моника. — Юри на всех хватит. Да, Юри?~       Та робко кивает, сохраняя безумный вид, и облизывается.       — Тем более мы совсем лишили Сайори возможности доставить Юри истинное счастье, — напоминает Моника.       Все трое поворачиваются к Сайори. Моника лукаво улыбается. Нацуки хмурится. А Юри смотрит так похотливо и елозит на месте, истекая кровью, потом и слюной (и наверное, не только ими), что Сайори смущается.       Хотя она понимает, что Юри от неё нужен только нож.       — Сайо-о-ори, — напевает Моника. — Не заставляй Юри ждать.       — Я-я не могу резать её, — признается Сайори.       — М-м, почему же?       Сайори не может ответить. Кажется, она понимает, что причина только в ней, а признать свой эгоизм она не может.       — Тогда дайте это сделать мне!       — Нацуки, угомонись, — обрывает Моника. — А ты, Сайори... ты не можешь резать?       — Н-нет, — чуть не плачет Сайори. — Я-я...       — Тш-ш-ш, Юри же у нас умная девочка. — Моника подцепляет ногтём подбородок Юри, заглядывает в, похоже, порозовевшие глаза, улыбается. — Она сама может всё решить. Без твоего активного участия. Просто держи нож.       — В-в смысле? — спрашивает Сайори.       — Она поработает ручками с этим прекрасно острым лезвием, пока оно полностью не покроется кровью и не будет ею истекать.       — О, новый уровень садомазохизма, — говорит Нацуки. — Ну-ну.       Юри понимает намёк, ухмыляется и вновь облизывает губы.       Её правая рука берёт клинок, сильно сжимает и слегка скользит по металлу. Сквозь пальцы течёт кровь. Левая, покрытая многочисленными ранами рука ныряет под юбку.       — Ох, даже не стесняется, совсем стыда нет, — язвит Нацуки.       В помещении повисает тяжёлый запах пота и крови. Стонет и шумно дышит Юри. Капает кровь.       Кап-кап-кап.       Сайори, смущенная, держит нож, будто дохлую крысу за хвост. Нацуки стреляет в Сайори завистливыми взглядами и говорит Юри: «Извращенка», «Шлюха», «Поехавшая». Моника щёлкает канцелярским ножом. Иногда Юри прерывается и размашисто, закатывая глаза в экстазе, облизывает ладонь, отчего её розовый язык краснеет, как Сайори.       — Я больше не выдержу, — оглашает она.       — Юри, хватит мучить мой ножик, — просит Моника. — Мне кажется, он даже потупел после игры с тобой.       Она взъерошивает волосы безумицы. Клинок бокскаттера скользит по шее, отчего по коже Юри пробегают приятные мурашки. Дразнит.       — Ох, — вздыхает Моника, — Юри, из-за тебя лезвие всё испачкалось. Теперь не видно моего имени. Мо-ни-ка. Не видно Моники. Пожалуйста, слижи кровь своим язычком.       Юри широко раскрывает рот, поворачивает голову и зажимает между зубов лезвие. Она облизывает его, почти полностью заглатывает, будто показывая цирковой номер в цирке, иногда выпускает изо рта и проводит языком по острой стороне, трепетно порхая ресницами.       Ах~       Экстаз.       Юри сглатывает.       Теперь на клинке нет крови, зато блестит розовая слюна и спадает с кончика на пол.       «Monika~».       — Всё, Юри, ты хорошо справилась.       Моника гладит Юри по щеке бокскаттером.       — Этот нож так же хорошо вылизан, как и твои стихи. Ты талантливая девочка.       Слышится недовольное рычание Нацуки.       — Нацуки, ты же не хочешь поиграть с Юри? — как бы мимолётом интересуется Моника.       — Я хочу кое-чего другого, — отвечает глубокомысленно Нацуки, стиснув зубы.       — И чего же?       Виснет пауза. Сайори падает на стул, бросает вылизанный почти до блеска нож и роняет голову на столешницу. Юри, как верная собачка, ждёт следующих приказов и явно изнывает из-за мастурбации, не сопровождаемой болью, унижениями и кровью.       — ...Это не имеет значения.       На лице Моники мелькает озарение.       Сайори поднимает голову. Тоже понимает.       Нацуки подходит к Юри.       — Как же я тебя ненавижу.       Эти любящие глаза.       Эти полуоткрытые губы.       Этот высунутый язык.       Это шумное дыхание.       Эти раны.       Эта рука под юбкой.       Эта Юри.       Это теперь не элегантная и пафосная сука.       Это теперь похотливая и мазохистическая до абсурда сучка.       — Теперь я немножко понимаю своего отца, — сознаётся Нацуки.

***

      Юри, покрытая новыми ранами, заканчивает вылизывать нож Нацуки.       — Теперь тебе понятно, почему простой стиль лучше этих ваших метафор и зауми? — спрашивает Нацуки и упирается кончиком лезвия в подбородок Юри.       Та не отвечает, лишь смотрит на строгую милоту, вывалив язык и прижав к груди окровавленные кисти.       — Извращенка.       Когда нож перестаёт касаться кожи и Нацуки отходит в сторону, Юри опускает голову и опирается на руки. Остаётся ещё один кровавый отпечаток ладони, коих вокруг — целое поле.       — А теперь, Юри, пришло моё время, — с некоторой сладостностью говорит Моника. — Жаль, что не с тем человеком.       Она протягивает Юри лезвие канцелярского ножа.       Чик-чик-чик.       Оно удлиняется на три деления.       От этого звука, от этой сцены Юри чуть не падает в обморок.       Чик... Чик.       Берёт в рот канцелярский нож.       Вкус холодного металла и остывшей крови расплывается по языку.       Трепет.       — Хор-р-рошая девочка~ — хвалит Моника.       Дёргает рукой.       И протыкает щеку Юри насквозь.       Аж лезвие с обратной стороны торчит.       — Моника! — вскрикивает Сайори.       Нацуки бежит в туалет.       Кровь переполняет рот и стекает с припухлых губ.       Сначала Юри жмурится от боли и стонет.       Но после её глаза резко распахиваются — счастливые, слащавые, влюблённые — и закатываются.       — Теперь тебе хорошо? — спрашивает Моника, елозя лезвием в ране. — Теперь ты отстанешь от него?       Юри еле заметно кивает, слегка растягивает губы в подобии улыбки и теряет сознание.       Моника успевает вытащить бокскаттер.       Бух!       В окружении кровавых цветов, изрезанная, с продырявленной щекой, захлёбывающаяся слюной и не только, в одних колготках и юбке, лежит экстазирующая Юри.       Экстаз.       Экстаз.       Экстаз.       — Удалась на славу нашу небольшая оргия, — замечает Моника. — Оргия s nozhami.       Она осматривает класс.       — Они не вспомнят об этом, но ты, Юри, не забудешь сами чувства, что затмили твою голову тихони. Печально, что ты не сможешь понять их происхождение.       Моника вздыхает.       — Зато он будет только моим.       Чик!