impression

      А через неделю Кенсу сбивает машина. Так глупо и прозаично, точно в лучших традициях штампованных мелодрам, когда примерно на сороковой минуте в жизни главных героев происходит переломный момент. Кенсу никогда не считал себя главным героем, потому что фильм с его участием получился бы настолько скучным, что не покрыл бы и одной десятой от потраченного бюджета, однако такой драматичный поворот заинтриговал даже его. Дождь, люди, столпившиеся вокруг его бездыханного тела, вой сирен и, кажется, тщетные попытки оказать первую медицинскую помощь - клише слишком заезженное, но железное и классическое. Просто потому что люди не настолько прогнили, как нам это навязывают харизматичные циники из вечерних сериалов, чтобы пройти мимо умирающего человека.       Кенсу не был циником, впрочем, как и пацифистом, вообще-то он был всего лишь постепенно живущим человеком, как и миллионы других, который так и не дождался своей постепенной старческой смерти. Он не мог решить для себя, что практичнее - быть постепенно умирающим или резко умирающим. И сейчас, лёжа в тёмной луже крови на холодном мокром асфальте, он не без доли разочарования отметил, что в резкой смерти есть своя постепенность и мучительность. Но, по крайней мере, это не так плохо, как месяцами умирать от опухоли в невыносимых страданиях. Кенсу был сильным и мог потерпеть каких-то пару минут.       На самом деле он был рад. Действительно рад, хоть и не мог выдавить из себя ни улыбки, ни смешка. Сейчас всё кончится, сейчас тупая боль в области сердца прекратит так ныть, сейчас Чонин исчезнет из мыслей, сейчас он, Кенсу, умрёт, и это будет самым правильным поступком в его жизни. Наверное, это его личный happy end, без поцелуев и фейерверков, но зато с долгожданным сладким чувством освобождения.       Тем вечером Чонин уже привычно подворачивает лодыжку, отрабатывая фуэте, и падает на пол, на секунду пронзённый слабостью и острой болью. За окном капли дождя воспоминаниями стекают с крыш, но из головы не исчезают. Стены студии ощущаются сырыми и холодными, будто бы покрыты тонкими корками льда, и Чонину хочется поскорее уйти, потому что холод он не любит. Ему нравится жар - горячий и обжигающий, такой, чтобы губами по телу под палящим солнцем Пуэрто Рико и откровенными манящими танцами. Но в этот момент всё тепло в его теле остужается, словно, пожар тропическим ледяным ливнем, а в груди ощущается нечто противно сосущее и давящее. Чонин зависает на собственном отражении на добрые семь минут.       Они ощущаются клинической смертью.       Карма такая сука, думает он весь следующий день, проживая его, словно, в замедленной съёмке, а может, это просто волонтёры из больницы слишком шумные и нервно - торопливые.       Просто До Кенсу, того самого замкнутого странного ботаника, сбила машина. Просто он лежит в реанимации с травмами не совместимыми с жизнью. Просто ему переливание крови срочно требуется.       В жизни вообще всё просто, думает Чонин и ощущает призрачный иней на кончиках пальцев.       Что делать дальше он не знает.       Кого наказала карма - Кенсу с его навязчивым желанием исчезнуть или Чонина с его болезненной аморальной зависимостью от парня - непонятно. Думать не хочется, хочется уснуть на ближайший год и проснуться, когда всё вновь вернётся в привычное русло: где здоровый хотя бы физически До Кенсу, где пламя под кожей, где очередные бесконечные упущенные шансы, которыми он, Чонин, когда-нибудь додумается воспользоваться, где сотни невысказанных слов, которые сказать он просто не осмелится.       Он пытается честно убедить себя, что через год всё будет хорошо, что нужно просто пережить и переждать, но уже точно знает, что ни через год, ни через два или даже десять, ничего уже не будет прежним.       Кенсу на простынях непривычно бледный и спокойный. Чонин долго смотрит на синяки и тёмные раны на лице, осмеливается коснуться холодной руки и отшатывается, пронзённый едким холодом.       Не любит он холод. Не любит. И Кенсу ему такой не нравится – слишком умиротворённый, слишком белый, словно, выбеливающие кожу помешанные на красоте подростки, слишком тихий и молчаливый. Слишком мёртвый?       Чонин вспоминает жар чужого тела, вспоминает яркий болезненный румянец на щеках и шее, вспоминает глубокие огромные глаза, переполненные чувствами, и ощущает колющую боль в груди. Он не страдает. Не страдает и не будет страдать, потому что До Кенсу – лишь слабый ничтожный человек с навязчивыми мыслями о суициде, жертва естественного отбора и уродец, с которым даже за один стол садиться отвратно.       Чонин сдаёт кровь, выходит из здания и невольно бросает взгляд на зеркальную поверхность стекла. И с трудом узнаёт в искажённой болью гримасе напротив собственное лицо.       И правда обрушивается на него небом. И всё вдруг становится тривиально понятным и очевидным.       Пропади оно пропадом, думает Чонин, закрывая лицо ладонями и слушая собственные истерические всхлипы.       Первый снег обжигает кожу.