Часть 1
20 июля 2018 г., 22:58
— Встречайте! Наша королева, обладательница «Хрустальной бабочки» за филигранность и утончённость, Роко-Кошечка! — небольшой зал закрытого клуба, освещенного приглушённым красным светом, взрывается аплодисментами и выкриками разномастной захмелевшей публики. — Ах! Какая же она роковая! — последняя реплика ведущего теряется в двусмысленных смешках и уж совсем пошлых высвистах.
По прошествии десятка-другого ударов сердца, когда публике, снедаемой нарастающим любопытством, наскучивает глупо шуметь, из колонок раздаются величавые и глубокие звуки виолончели, с которыми сплетаются порхающие и фривольные аккорды клавесина. Занавес медленно разъезжается, и в свете оттененного синим прожектора на сцену выходит, вернее, выплывает, ибо никакого движения ногами умолкнувшие зрители уловить не могут, Дама. Даже не Дама — Королева! Ибо кем может быть это увенчанное сверкающей вычурной диадемой существо, от благородной осанки широкоплечего корпуса которого расходятся почти ощутимые волны властности? Рука, до этого момента сжимавшая сложенный бледно-розовый веер на фоне подола тёмно-бирюзового, почти зеленого платья, поднимается до уровня декольте, обильно украшенного фигурно уложенными кремово-розовыми бантами, более тёплого и живого оттенка, чем приоткрывшийся веер. Всё, кроме музыки, замирает в ожидании.
Голос!
Расцветающий из почти полной тишины до мощного потока, целиком заполняющего зал высоким, но полным обертонов и внутренней силы звуком. Он неудержимо занимает всё пространство, вытесняет мысли из головы, выдавливает воздух из лёгких. Только всепроникающий голос. Достигающий своего пика и с лёгкой вибрацией рассыпающийся нотами и слогами, чтобы с новой, более низкой длинной нотой отступить и дать вздохнуть присутствующим. Голос, поющий на непонятном почти никому здесь языке. Взбирающийся на невообразимые высоты, замирающий там, где-то над сценой, и снова снизу начинающий подъём и развитие уже знакомой и одновременно новой музыкальной фразой. Ровные линии мелодии, то тут, то там украшенной вибрато и мордентами, словно маленькие мастерски выполненные розочки, растущие на её бирюзовом платье. Руки, протянутые вперёд, лицо, обращённое вверх, глаза, видящие что-то там, за стенами обыденности. И голос, голос, порхающий бабочкой, просто какими-то невозможными для обычного человеческого горла переходами, призывающий откуда-то бабочку-подружку присесть вместе на гигантский цветок раскрытого веера. Смотрящим снизу кажется, что их отделяет не небольшое возвышение сцены, а огромная скала, на вершине которой стоит та, что прямо сейчас разливается финальной высокой нотой, и смотреть на которую они все недостойны.
Зал, взорвавшийся аплодисментами, ждёт, что до них снизойдут или хотя бы бросят беглый взгляд. Однако Роко-Кошечка, поднеся сложенный веер к шейному банту, не глядя разворачивается и удаляется за кулисы. Этот жест подчёркнутого пренебрежения вызывает у части публики недовольное «бу», дверь клуба захлопывается за чьей-то широкой спиной в кожаной куртке.
— Doesn't she rock? — несколько подтверждающих возгласов и одобрительные смешки становятся ответом ведущему. — Наша королева обещала явить своё величество ещё раз немного позже, а сейчас ей необходимо попудрить носик, — смеха становится больше. — Мы же выпьем и потанцуем.
«Какие же они тёмные, — Роко-Кошечка открыла дверь в свою гримёрку. — Рок, роковая... За всё это время ни один из них и не вспомнил об эпохе галантного и изысканного рококо! Да они и не знают о таком наверняка. Чернь!» — она всматривается в свой грим, не нужно ли и в самом деле его поправить, не показались ли намёки на щетину. Оставшись довольна видом своего лица, она снимает диадему и аккуратно кладёт её на сафьяновую подушку слева от себя. Внимательно всмотревшись в зеркало, она находит в своей причёске запрятанную под розочками шпильку. Вытащив её слегка поморщившись, а за ней и вторую, она снимает парик из натуральных волос и водружает его на яйцеобразную фарфоровую подставку. На секунду сделав глупую рожу безликой брюнетке, она смотрит на гримировальный столик и не может отвести взгляда от хрустальной бабочки на подставке, стоящей перед самым зеркалом. Да, она действительно филигранная: тонкие завитки матированного хрусталя вырисовывают фактуру нежных крылышек по прозрачной основе, точно передающей своей формой мимолётность взмаха, лёгкая окантовка позолоты подчёркивает силуэт. Роко-Кошечка берёт свою награду в руки: «Долгий путь от неловкого и скованного мальчика до мужчины, не боящегося являть себя в образе благородной дамы. Что ж, признанная королева среди королев может притвориться беззаботным пастушком...»
— Ай! — вскрикнув от боли, Роко-Кошечка смотрит на наполовину осыпавшееся осколками крылышко бабочки, не вынесшее нечаянного соударения с зеркалом. Один из осколков засел прямо в фаланге пальца.
— Что-то случилось? — взволнованный голос только вошедшей ассистентки отвлекает Роко-Кошечку от кровящего пальца.
— Мне нужен пластырь... Да не белый, дурёха, телесного цвета. Я разбила хрустальную бабочку — дурной знак.
— Вы хотите отменить следующий номер?
— Я что, капризная и мнительная дура? Помоги мне переодеться, — совместно они снимают бирюзовое платье. — Надо затянуть корсет ещё туже.
— Но зачем?
— Затем, — после глубокого выдоха отвечает Роко-Кошечка, — что я мужчина, играющий женщину, переодевающуюся в пастушка. Хотя сомневаюсь, что неотёсанные болваны, коих в клубе большинство, понимают сокровенный смысл пасторали.
Быстро, но не суетливо она с помощью ассистентки надевает скромный по покрою, но очень дорогой по ткани и отделке пастушечий костюм пастельно-фисташкового цвета. Светловолосый мальчишеский парик занимает место на голове. Отойдя на шаг, Роко-Кошечка проверяет в зеркале, что её образ от ног в штанах свободного покроя из белоснежного батиста до вечно-юного слегка румяного лица безупречен.
— Свирель. Как думаешь, Жанетта готова к выходу? — получив утвердительный кивок ассистентки, пастушок выходит из гримёрки.
***
По окончании нежной и одновременно фривольной сцены из идиллической любви пастушка и пастушки зрители награждают исполнителей аплодисментами, правда, без особого энтузиазма. На их фоне отчётливо слышатся равномерные, неспешные хлопки, смолкающие несколько позже всех остальных, в уже наступившей тишине. — Браво, брава, брависими, — изрекает зритель, стоящий между столиками посреди остальных посетителей, — Роко-Кошечка, ты сегодня превзошла самое себя! — О! Синьор Капоко́мик! Я рада, что столь просвещённый и интеллектуальный зритель и сегодня почтил нас своим присутствием, — вежливый голос Роко-Кошечки, однако, не теплее зимнего ветра. — Так вы положительно оцениваете сегодня мою игру? — О, да! Твоя элегантность, твоё жеманное обаяние, твоя романтичная галантность, твоё кокетство, твой вкус — неизбежно ловят в свои сети щёголей, девушек-пустышек: толпу тех, кто чужд истинному вкусу, правде, простой идее серьёзного искусства! Кто ты? Мужчина, женщина? Бесполое оно? Манерная пародия! Из-за таких, как ты, нас, геев, поголовно считают безголовыми кривляками! — Ах, какой шикарный комплимент от главы всех комиков! Притворство?! Но не этим ли занимается всё ваше общество, пытаясь представить геев «такими же» гражданами, в строгих и скучных пиджаках, боящимися даже намекнуть своим ежедневным поведением на что-то не то. Вы подчёркнуто «правильные», чтобы быть правильно воспринятыми «правильными» людьми, но нужно ли было воистину правильным людям что-либо доказывать?! Мужчина я, женщина? Я — это я! — То есть ты утверждаешь, что в тебе нет притворства? Что ты и есть правильный мужчина?! Ххха-а-а! Я всё же надеюсь, что грядёт тот светлый век, когда разум будет править во всём, когда мужчина будет мужчиной, гей он или нет. Я верю, что час этот уже близко, час свободы! — Значит, ты хочешь свободы? Но свобода уже есть у меня, я волен быть, кем хочу. — Что, и выйдешь со мной сей же час в своём наряде в город? — Веди! — и Роко-Кошечка, отдав свирель Жаннете, сходит со сцены в зал. Холодный и неизбежно влажный осенний воздух бодрит и успокаивает мысли. Из-за яркого света фонаря перед входом в клуб глаза не могут рассмотреть, есть ли на тёмном небе звёзды. Роко-Кошечка и Капокомик ныряют в темноту между заброшенной фабрикой и глухой задней стеной торгового центра. Они идут молча, каждый погружённый в свои мысли, до следующего пятна света, создаваемого одним из уцелевших фонарей. Навстречу им в круг света входят трое. Крепкие, сбитые парни замирают напротив Капокомика и Роко-Кошечки. Один одет не по погоде: кожаная безрукавка на футболку, но вряд ли ему холодно, ибо кожа осталась гладкой. На ней чуть выше локтя хорошо видна татуировка «БРАТ», хотя в этом ракурсе «Т» виднеется лишь наполовину. Второй — бритоголовый с тусклыми глазами, одет в кожаную косуху, плечи с вызовом поданы вперёд, на сомкнутых перед собой кулаках тоже татуировки. Обе одинаковые — на тыльной стороне ладони две равные параллельные линии. Третий, что дальше всех от фонаря, одет в свободную пузырящуюся спортивную куртку. — Ой, какая нежная фиалка, — ухмыляется тип в куртке, — отрадно видеть такую красоту! — А я не знал, что ты носишь не только женские шмотки! Да ты ниже меня, — одетый в косуху приближается практически вплотную к “пастушку”. — Что, спеси поубавилось? Кто из нас теперь недостойный? Да-да, глазки в землю, — ухватив свою жертву за нос, он тянет его вниз, но Роко-Кошечка молча резко хватает его за запястье и отводит руку в сторону. Тип в косухе брезгливо отшатывается и отступает на шаг. — О, да никак мы огрызаемся! — тот, кто в куртке, заходит к Роко-Кошечке сбоку. — Оставьте нас! Мы ничего вам не сделали! Просто дайте нам пройти! — голос Капокомика слишком близок к истеричному, чтобы иметь хоть какое-то воздействие. — Слушай ты, дядя! — парень в безрукавке надвигается на него. — Это точно не твоё дело. Или, может, ты к нему приставал? — полуобернувшись к Роко-Кошечке, он продолжает. — Скажи своему братику, этот скучный хмырь к тебе приставал? Нет? — “братик” резко оказывается перед Капокомиком. — Тогда дуй отсюда... дядя! — лезвие ножа холодит кожу горла и пускает сердце в галоп, взгляд, полный злобы и силы, заставляет Капокомика отклоняться, а затем отступать. — Давай, давай! — проследив, как Капокомик отходит по стеночке на пяток шагов, парень в безрукавке направляется к своим подельникам. — Буу-у-у! Ха-ха-ха-ха! — внезапно повернувшись, он принуждает Капокомика скрыться в темноте. — Ну что, милый, теперь мы поучим тебя, — парень в куртке толкает Роко-Кошечку в направлении того, кто в безрукавке, — манерам! Ведь манер мало не бывает, правда? — обступив её со всех сторон, они толкают и дёргают в разные стороны, пытаясь заставить повернуться или поклониться. — Нужно галантно и вежливо излагать свою просьбу, — парень в косухе сдергивает парик и трясёт им перед носом, но каждый раз отдёргивает. — Как ты там, братишка, говорил: «Истинную леди показывает реверанс выверенной глубины»? — с этими словами тот, что в безрукавке, сильно бьёт Роко-Кошечку под колени, в результате чего она падает на них в тот самый момент, когда она почти выхватила парик. — А-а-а-а-а-а-а! — О, да у нас яйца таки есть! — голос парня в косухе. — Но это не надолго! — Ты устал, крошка-рококошка, ляг полежи, — “братик” с сильного замаха бьёт ногой в лицо. — Ой, да мы забыли печать поставить на такой шикарной цветной бумаге для любовных записок, — тот, что в куртке, давит с нажимом кроссовком, слегка поворачивая его из стороны в сторону в районе диафрагмы. Роко-Кошечка пытается столкнуть ногу с себя, но тут следует удар чьей-то ноги по уху, и теперь она пытается прикрывать лицо и голову. Уже без всяких устных издевательств они избивают ногами со всех сторон. Слышны лишь глухие удары и всхлипы. — Э-э-э, блин, стояночка! Перестарались, он в бессознанке. Валим! Через минуту, когда гоп-стоп команда окончательно скрывается из виду, к Роко-Кошечке подбегает Капокомик. Он падает в грязь на колени перед ней, избитой, с чёткими следами грязной обуви на когда-то чистейшей одежде, с кровью, текущей из носа, и лишь беспомощно бормочет: «Что же делать? Как я допустил?» — Да прекрати ты причитать, — подергивание разлепляющихся век и слабый голос Роко-Кошечки заставляют сердце Капокомика пропустить удар. — Мы забыли, что путь к огням ночного города лежит через тёмные подворотни. Да, кстати, поздравляю! Эпоха настоящих мужчин наступила даже раньше, чем тебе мечталось. — Я не это имел в виду, разве эти грубияны — плод просвещённого разума? Да и это ли сейчас важно? — Ты просто забываешь, что революцию призывают идеалисты, а осуществляют подлецы. Да и не переживай ты так, эти придурки забыли, что, как у всякой благородной дамы, на мне корсет. Поэтому всё это, конечно, больно, но не думаю, что опасно. Так что помоги мне, романтичный “революционер”, перевернуться поудобнее, — улыбка тронула губы, — и если тебя не затруднит, положи хотя бы руку мне под голову, а то что-то она, мерзавка, болит. А всё-таки ты отчасти был прав. Вся эта Аркадия и идилличная невинность бытия, хоть и не притворство, но бегство. Бегство в выпестованный и взлелеянный мир, который лучше нашего, но который плохо выдерживает натиск грубой силы. Вот ты меня обвиняешь в том, что я выставляю геев в плохом свете. А ведь я и не гей. Я просто мужчина, чья Душа порхает и поёт подобно бабочкам и феям. И что, теперь мне не найдётся места в мире? Ладно, я создал свой мир, но и он вам не нравится. Ну да всё это пустое... Как всё-таки болит голова... Сейчас станет чуть полегче, и выйдем в город... Надеюсь, за углом нас не будет ожидать новый сюрприз, например, мадам Гильоть... Капокомик с безмолвным криком смотрел в потухшие глаза Роко-Кошечки. Настоящего мужчины.
