Яблочные зайцы

***

Больничная палата была слишком просторной и пустой, а еще охранялась так, будто он был каким-то политиком или беспомощной телезвездой. На подоконнике стояли принесенные медсестрой цветы — безликий букет вежливой благодарности от мэра города, маячащий на периферии зрения раздражающим напоминанием. Больше рассматривать тут было особо нечего, и в какой-то момент после пробуждения Энджи даже успел пожалеть, что лишился не правого глаза. Выходить из палаты ему запрещали, вставать не рекомендовали, а от прогулок настоятельно советовали воздержаться, пока рука нормально не срастется, поэтому он оказался заперт в этом пропахшем медикаментами отвратительно голубом безобразии, как тигр в цирковой клетке. По крайней мере, медсестры вели себя с ним именно так, испуганно дергаясь каждый раз, когда Энджи поворачивался или заговаривал. Его репутация появилась в этой больнице явно раньше него самого. После того, как над ним поработали медики, вся левая половина лица словно онемела. Повязки покрывали лоб, часть скулы и рот, но разговаривать было можно. Если бы было, с кем. Без глаза окружение воспринималось странно — будто он приложил дощечку на ежегодной проверке в кабинете окулиста и забыл убрать. Каждый раз, когда открывалась дверь в палату, приходилось вертеть головой, словно нелепая сова, и садиться вполоборота. Пока что все это доставляло массу неудобств. Но жалеть было не о чем, он победил. Гордость на задворках сознания твердила, что можно было лучше и быстрее, что он опозорился и плохо начал путь номера один, но Энджи давно привык жить с сожалениями, с которыми ничего не мог сделать, поэтому изуродованное лицо и лишение глаза казались почти мелочами. Дверь скрипнула, цветы и серые тканевые жалюзи на окне шевельнулись от сквозняка, и Энджи обернулся. У входа в палату, сжимая в руках пакет, нерешительно мялся Ястреб, так и не сдавшийся медикам, со своими крошечными цыплячьими крыльями за спиной. — Доброе утро, — натянуто улыбнулся он. Энджи нахмурился и кивнул. Что-то с ним было не так — Ястреб открыл рот вне патруля, и из него еще не вырвалось никакой ерунды, новостей или колкостей, и это казалось… непривычным. — Я тут… — начал Ястреб и запнулся, сглатывая. — Заглянуть решил, проведать. Как самочувствие? — Нормально, — бесцветно ответил Энджи, натягивая повязку. — Не нужно было. — Как же не нужно? — оживился Ястреб. — Я думал, к герою номер один должна быть очередь с благодарностями, боялся до вечера простоять, поэтому пришел пораньше… Энджи не дослушал и отвернулся к окну. Не нужны ему были ничьи благодарности. Букет от мэра снова попался на глаза и вызвал глухую тоску: в палату, кроме медсестры, так больше никто и не приходил. Не то чтобы он действительно ждал или считал себя вправе надеяться, но неприятное чувство, поселившееся под ребрами, никуда не уходило. —…но нет так нет, одного меня хватит, чтобы поблагодарить за всех, — фыркнул Ястреб и появился в поле его зрения. Зашуршав пакетом, он поставил на тумбочку цветастые алюминиевые банки с какой-то дрянью, которую Энджи видел впервые, вытащил яркие апельсины и яблоки. Деловито уселся на одинокий посетительский стул, придвинулся ближе, почти упираясь коленями в кровать, и достал из кармана нож. — Что ты делаешь? — мрачно поинтересовался Энджи, разглядывая захламленную тумбочку. — Ухаживаю, — быстро ответил Ястреб и как-то неуверенно усмехнулся. — В качестве благодарности, конечно. Энджи хотел выпроводить его, сказать, чтобы уходил, вместе со своими детскими глупостями и фруктовым набором, но тут Ястреб взялся за апельсин, и он, почему-то, не стал. Черт знает, почему. Ему еще ни разу в жизни никто не нарезал апельсин, когда он болел. Дверь уже знакомо скрипнула, открываясь, и Энджи пришлось снова поворачивать голову, чтобы увидеть, что в палату заглянула одна из медсестер. — К вам тут приходили, принесли ваши вещи и передали…— дежурно начала она и осеклась, заметив Ястреба. — Все в порядке? Энджи кивнул, медсестра подозрительно посмотрела на нож в руках Ястреба, но промолчала и ушла, прикрыв дверь. Ястреб сбоку издал странный звук и сообщил полушепотом: — Знаешь, с этой стороны совсем не заметно. Почти как было… Энджи перевел на него взгляд единственного глаза и развернулся всем корпусом. Ястреб вздрогнул, глядя на повязку. На его лице на секунду мелькнуло загнанное выражение, и он поморщился, будто проглотил горькую таблетку. — Мне не нужна жалость, — тихо и зло прорычал Энджи, внезапно почувствовав прилив унизительного стыда. Какой-то птенец еще не дорос его жалеть и смотреть вот так — как на инвалида. — Убирайся. — Прости, — растерянно произнес Ястреб, быстро отводя взгляд и продолжая сосредоточенно нарезать апельсин. — Я не… — Убирайся, — повторил Энджи, сжимая пальцами одеяло. Воцарилась тишина. Ястреб дорезал апельсин, положил на блюдце и оставил на тумбочке, пальцем пододвинув совсем близко к Энджи, на самый край. Помолчал, ерзая на стуле и глядя на букет на окне, пожевал губу и встал, отряхивая штаны. — Это не жалость, — сказал он у выхода. — Это сожаление, что ничем не смог помочь. Дверь тихо щелкнула, закрываясь, и Энджи остался один, с усилием проглотив последнее «ничья помощь мне не нужна». Потянулись однообразные дни. Ястреб больше не появлялся, и Энджи не понимал, почему его это так волнует — глупый юнец раздражал его своими молодостью и неопытностью, необъяснимой привлекательностью для окружающих, бесконечной болтовней и несерьезным отношением к работе, постоянными скрытыми насмешками и дурацкими вездесущими перьями, и он думал, что никогда не сможет с ним работать. А теперь, как какой-то дряхлый старик на смертном одре, жалел о том, что прогнал единственного, кто по своей воле захотел его проведать. Может, возраст брал свое, может, сказывались травмы и лекарства, но это было глупо и доставляло почти столько же дискомфорта, сколько и отсутствие левого глаза. Через пару дней, проснувшись утром, Энджи обнаружил на тумбочке блюдце с вырезанными из яблок одноглазыми зайчиками и записку. Покрутив ее в руках и не обнаружив подписи, он развернул ее и начал читать. Из записки на одеяло выпало что-то черное, но Энджи не торопился подбирать, вглядываясь в строки. Дочитав, он криво улыбнулся правой половиной рта, сохранившей подвижность, и сжег записку короткой огненной вспышкой, привычно проверяя контроль огня. Не осталось даже пепла. Энджи покосился на зайчиков: у одного из четырех были оба глаза, и точно присутствовали крошечные крылья из кожуры. Энджи потянулся за ним. В записке Ястреб просил его поторопиться с выздоровлением, потому что «новые Ному могли объявиться в любой момент», писал какую-то чушь про рекламу, взлетевший рейтинг популярности и народные настроения, и в конце добавил, что уже заказал ему «стильную повязку под геройский костюм», чтобы он мог «быть элегантным» и «не распугивал случайных прохожих и фанатов». Повертев в пальцах темную ткань, Энджи откусил яблочному зайцу ухо. Из-под подушки вдруг выскользнуло крошечное перо и быстро полетело к открытому окну. Он проводил его раздраженным взглядом и вздохнул. Неприятное чувство в груди немного отпустило, и Энджи решил, что иметь напарника, наверное, иногда не так уж и плохо.