Верёвки и нежность

Большинство андроидов не любили «нижние» кинки типа связывания, порки и прочего доминирования. Но не Маркус: ему лёгкое ограничение свободы напоминало не рабство и бесконечное унижение, а счастливое «детство» в доме Карла. Жил он после восстания отдельно, в дорогой квартире с Саймоном, Норт и Джошем. С Саймоном — в одной комнате. И сейчас они наслаждались этим фактом на полную катушку. Саймон бережно связывал руки Маркуса специальной пеньковой верёвкой. Шибари было тайной страстью PL600 — до недавнего времени. Теперь скрываться не было никакого смысла, а главное, никакого удовольствия. Маркус облизнул губы, волнуясь. Никто и никогда раньше не видел Саймона таким. Маркус искренне считал, что натянутая улыбка PL600 — просто эффект, возникающий из-за опущенных уголков глаз. Но оказалось, что, когда Саймону действительно хорошо и он не боится осуждения за неосторожную фразу и неправильный взгляд, уголки задорно поднимаются вверх, синяки под глазами перестают казаться воплощением всемирной измученности, а в зрачках пляшут задорные чёртики. Те самые, из тихого омута. А Саймон до сегодняшней ночи был очень тихим. Он привязал руки Маркуса к кованой спинке кровати (по всему Детройту искали) и опустился ниже: протянул концы верёвки вдоль корпуса, завязал узелок на животе (скин в этом месте соблазнительно мигнул синим), переключился на ноги. Нет, что вы, Саймон не футфетишист. Легфетишист скорее. Маркус застонал, когда Саймон нежно провёл пальцами по внутренней стороне бедра. — Тч-ш, — PL600 прижал палец к губам, — разбудишь домашних. «Домашние» как раз не спали, в том и было дело — рядом с андроидом в спящем режиме можно из пушки стрелять. Но фраза обоим понравилась. Маркус послушно кивнул, закусывая верхнюю губу. — Умница мой, — улыбнулся ему Саймон, целуя коленную чашечку. Концы верёвки струились между изящных белых пальцев, царапали скин, опутывали, опутывали, изгибались в танце, обнимали сами себя и снова стекали вниз, ниже, ещё ниже: до коленки, до икры, до лодыжки, а потом — сплетались воедино, как разлучённые возлюбленные. Саймон погладил смуглые стопы, с лёгкостью поднял и поднёс к губам; осторожно поцеловал каждый пальчик, потёрся щекой. Маркус стискивал зубы и жмурился от удовольствия, пылающего где-то в районе тириумного насоса. — Убирай это, — велел Саймон, щёлкая по подушечке большого пальца, — там, где я буду трогать. Маркус деактивировал скин на стопах. Было страшновато — его иногда мучили воспоминания о свалке и вооружённых стычках с военными. — Не бойся, маленький, — мягко шепнул Саймон, — я с тобой, — и заскользил обратно, вверх. С любовью огладил напряжённые икры, прошёлся языком по молочно-белым бёдрам, ткнулся носом в гладкий лобок. — Говори, — Саймон провёл пальцами по животу, наблюдая, как ультрамариновыми волнами разбегаются сбои в отображении скина, — только тихо. — Ты моё пушистое солнышко, — отчаянно прошептал Маркус, стараясь не сорваться на стон и фальцет, — моя путеводная звезда… Он говорил и говорил, перебирая одну за другой самые нежные и красивые метафоры, которые только мог вспомнить. Саймон неподдельно восхищался начитанностью Маркуса и всегда с удовольствием слушал его пересказы и наслаждался вычурными оборотами. Норт фыркала и дразнилась, Джошу как будто вообще не было интересно богатство языка. А вот PL600 и RK200 будто были созданы друг для друга. Саймон царапал ногтями белоснежный пластик, вылизывал каждый сантиметр любимого тела, пока Маркус мог только шумно дышать: шевельнуться не давали верёвки, закричать от похоти — приказ любимого. Не то чтобы лидер девиантов боялся наказания — но снова видеть ту мучительно грустную улыбку стало бы для него самой жестокой расплатой. Саймон добрался до шеи и скользнул по плечам, по локтям, прильнул телом к телу и легонько, будто стесняясь, взял Маркуса за кончики пальцев. — Давай, — улыбнулся PL600, деактивируя собственный скин и приникая к чужим губам. Два белых корпуса засветились голубым везде, где соприкасались; верёвка угрожающе нагрелась, будто перенимая их жар и страсть; любовники слились в страстном и нежном поцелуе — их губы тоже налились синевой. Контакт рука к руке позволяет обмениваться воспоминаниями — удобно для машин, хранящих только сухие данные. Но чтобы передать ощущения, мельчайшую дрожь в каждом биокомпоненте, нюансы чувств и переживаний, недостаточно поверхности ладони. Даже ладони и рта слишком мало — для полного слияния нужно приблизиться настолько, насколько только можешь позволить самому близкому и дорогому существу в своей жизни, увеличить площадь соприкосновения максимально — и тогда… Маркус, кажется, отключился на мгновение — система выдавала проверку всех компонентов и памяти (она работала стабильно, хотя по ощущениям должна была взорваться от пережитого). Саймон тем временем уже восстановил скин и распутывал узлы, мурлыкая что-то себе под нос. Кажется, одну из тех мелодий, что Маркус любил наигрывать на фортепиано. — Тебе было хорошо? — Саймон внимательно смотрел в глаза, сматывая верёвку. — Ответь. — Мне было чудесно, — вздохнул Маркус, потянувшись освобождённой рукой к светловолосой голове. — Давай завтра повторим. Саймон потёрся макушкой о чужую ладонь. — Будем повторять вечно. Пока не расхочется. — Хорошее определение вечности. У них была в запасе вечность, моток пеньковой верёвки, старая кровать с кованой спинкой и нечто такое, что можно передать, только соприкоснувшись поголубевшим пластиком. Или не только, подумалось Маркусу. Да, не только. Пожалуй, отличная выйдет картина.