Притворяться

      Революция принесла с собой привкус экзистенциальной неуверенности, революция, как скандалы вокруг игр в далеких двадцатых, задавала Риду неудобные, стыдные вопросы, над которыми он не хотел ломать голову и которые не мог выкинуть из головы.       Чем ты настоящей того, что три дня назад считал улыбчивой вещью? Чем сгусток мыслей и желаний, который, собственно, ты, настоящей такого же сгустка в двоичной системе счисления? Что вообще девианты делают с понятием «ты»?       Рид находил весьма неутешительные ответы, которые либо заставляли его снова пережевывать мысли о ждущей его совсем-прям-вот-вообще-окончательной смерти и пустоте, выплюнутые за бесполезностью еще в 20, либо выставляли мудаческим роборасистом. Ну не верилось ему в прилежных механических домохозяек, визжащих «Viva la revolucion!» на крышах автомобилей. У них даже борьба за свободу какая-то пластиковая, слишком гладкая и миролюбиво совершенная, как умная кожа без единого прыщика, как дешевый вылизанный сюжет, написанный не понимающим революций придурком.       Но она, тем не менее, происходила. Коннор, заявлявший о его андроидфобии, морща красивый нос, нихрена не понимал. К андроидам Гэвин относился хорошо. Девианты вот напрягали. Особенно такие навязчивые, как Саймон.       С Саймоном вообще получилось странно и само собой. Он просто начал за ним… таскаться, иначе не скажешь. Достаточно было пересечься в участке пару раз, когда он приходил по критически важным революционным делам к сияющему от счастья, как свеженачищенный чайник, Коннору (его присутствие терпели и легко — лидер революции, как-никак, да и парень приятный, из таких, кого выгнать голос не поднимется). Потом обнаружилось, что они оба любят одну и ту же открытую крышу близ пирса. Точнее, Рид любит, который год любит, несмотря на то, что в последнее время пирс наполнился шумом и толпой девиантов в одинаковых белых кукольных костюмчиках. Саймон просто пришел одним вечером, и, наткнувшись на Ридову ухмылку, поприветствовал его удивленно-утвердительным «Ой.»       Он просто пришел и остался там, настойчиво торча, пока сам Рид не соберется домой. И собачился с ним полчаса подряд, только скрашивая, впрочем, своим высоким проповедническим бурчанием вечерние красоты. Саймон ворошил больное и неудобное как-то отчаянно и безболезненно — они лениво перебрасывались слабо опровергающими друг друга аргументами, доказывая правильность факта своего существования самим себе. Саймон казался отвратительно похожим на человеческих мальчиков двадцати с хвостиком, а уж смотрел так, что хотелось пялиться в это лицо все полчаса вместо шикарного, но приевшегося за эти годы вида. На сотни шестисотых, гуляющих по городу, он был понятно похож, но Гэвин точно узнал бы его в толпе по глазам-маякам и вечно вымученному теплу на их светочувствительном дне.       В итоге Гэвин понял, что на остоебенившую крышу с остоебенившим пейзажем только к нему и ходил. Понятному по глазам и все равно отстраненному, как гудящий на горизонте корабль, с которым, несмотря на то, что он мало был похож на кого-то из бывших Гэвиновых друзей, не было одиноко даже со всеми его унылыми глупостями. Хотелось быть с ним в "именно сегодня и именно сейчас". Хотелось узнать, какую наивную строгость он ляпнет во время следующих посиделок. Саймон цокал языком в ответ на игривое хамство, а полчаса, проводимые на крыше, для Гэвина незаметно растянулись в несколько часов.       С домом Рида тоже получилось само собой. Они заболтались настолько, что Саймон плелся за ним по ночи и подсел к нему в такси, оказавшись, в итоге, у его порога, где у Гэвина заныло в животе от мыслей о совершенно пустой захламленной квартире.       И в голове — от догадки о том, почему девиант предпочел обществу своих компанию человека, называющего борьбу за право существовать возней в песочнице. — Но ты ж не хочешь к ним идти, да? Ты б не таскался за мной, если бы хотел.       Саймон поджал губы и намозолившим глаза жестом дернул руку спрятать лицо за воротник, не предпринимая попыток ответить Риду и хоть чем-то оправдаться. — Ночь на дворе. У меня недавно PJ800 ушел. Тириума оставил банки три.       И смотрел как-то выжидающе, как собака, неуверенная, кусок докторской ей кинули или любительской, истыканной таблетками крысиного яда. — Андроиды просто так не уходят. — А он и не просто так. Он девиантнулся. Подцепил от соседской девки. Да не жмись так, не бил я его. Ну что ты теряешь-то? Свалишь, если захочется.       Если такие, как он, хотят — они прорубают себе дорогу через замки и жизни хозяев, отгрызают стальные конечности, предпочитая истечь тириумом у порога земли обетованной. Дернув плечом, Саймон проскользнул перед Гэвином в раскрытую дверь.       Курить Рид научил его в первый же день. Слишком хороши, черти, в имитации чувств (или чувствовании, как посмотреть), поэтому смотреть на это кислое, потерянное лицо и не всунуть в тонкие губы сигарету было физически невозможно. На замечание об отсутствии у андроидов альвеол Рид отмахнулся: у самого зависимость была скорее психологической, и, честно говоря, курящий рядом молчаливый робот заметно скрашивал ритуал. Вспоминалось то, как Рид начинал — с университетскими друзьями, за компанию, протянутые чужие, пробуя новые всякий раз и дымя, глядя на то, как тепло и рыже тлеют листья, молча и коллективно думая о том, как мало они понимали. Саймон в своем вечном двадцатилетии делал иллюзию еще ярче.       И все, в принципе, довольно честно. Это не сожительство и не уход за новенькой кофеваркой. Скорее, такое себе сосуществование. Они даже убирались «по-честному», пополам, но готовил Саймон. Готовил смесь того, что скажут и чего самому захочется, а за плитой выглядел умиротворенней, чем когда-либо на Гэвиновой памяти. Странно было думать о том, что вот эти руки, переворачивающие лопаткой шкварчащие сосиски перед тем, как залить их яйцом, сжимали флаг с умоляющим «I THINK, therefore, I AM». Что в Саймона стреляли. В Рида-то стреляли дохера и больше, а вот в него, в такого затравленного домашнего студентика — это казалось каким-то чудовищным преступлением против человечности из слезодавительных фильмов. Гэвин курил, рискованно высовываясь через окно в свежемороженый воздух, и думал о том, сколько таких, с болезными взглядами и забитыми черт знает чем головами, шныряет по городу в тени и кучкуется в бетонных желудках городских заброшек. Разноглазый пастырь наврал вам, мальчики и девочки. Свобода — это взгляд с экрана, громкие обещания и перевернутые машины. Свобода жить — свобода хлебать то дерьмо, с которым человечество мирилось тысячелетиями. Свобода быть нищей, ржавой развалюхой, умирающей без синей крови.

Хотя выбирая между этим и домашним рабством, Рид, наверное, выпустил бы себе пулю в лоб.

— Ужин готов.

А вот быт — благое дело.

      Рид лениво жевал яичницу, а Саймон сидел напротив, разместив голову на скрещенных руках, и смотрел в стол, перемигивая диодом и вполголоса обсуждая, что ему следует приготовить и им заказать, заполняя корзину на ходу. Саймон курил с ним каждый вечер просто чтобы поддержать традицию созерцания города вдвоем в тишине. Саймон размещал тяжелую голову у Рида на коленях, переплетая свои пальцы с чужими во время просмотра старых фильмов начала нулевых (зачастую транслируемых на экран Саймоном же). Это было идеальной имитацией уюта с зазубринками несовершенства, смешков и частой взаимной тишиной. Это заставляло забывать о диоде на виске под волосами, перебираемыми пальцами Рида.       А еще, иногда он щекотно снимал кожу со своей руки, становясь упругим и резиновым, и делал что-то, от чего по ладони ходили волны напряжения и кололо в кончиках пальцев. Саймон с ласковым хихиканьем говорил, что он передает эмоции напрямую. Мол, легче и привычней, чем делать это несовершенной мимикой. В ответ на замечания Рида о том, что он не машина и сигналов понимать не умеет, просто прошептал: «Ну, ты же улыбаешься перед слепыми?». Это заставляло думать о том, что вообще ему думать о существе, делающем настолько нечеловеческие вещи так человечно.       У Саймона услужливые губы, услужливый взгляд, а пальцы услужливые до того, что Гэвина вело от двух, и он с шипением цеплялся за подушку, как падающий в бурлящую бездну альпинист за скалу, не отрывая взгляда от внимательных глаз, открыто сканирующих каждый вздох и каждый удар учащенного пульса. Саймон в своем репертуаре. Рид не хотел верить слишком глубоко, глубже, чем он верит в крики его дружков о свободе с телеэкранов, глубже, чем он верит в электронные плакаты, оккупировавшие старое кресло на пару со скромным набором саймоновых кофт. Полный холодильник реальней хриплого шепота о том, какой Гэвин с этим шрамом безумно сексапильный, реальней голой наэлектризованной руки, гладящей небритую щеку. У Саймона даже был омерзительный кибернетический аналог супружеского храпа — он, впадая в спящий режим и откинув голову на вторую подушку, размеренно гудел чем-то внутри. Рид помнил, как около года назад все было завалено рекламой более совершенной и бесшумной модели, но ему нравилось — это в точности напоминало студенческие годы, когда он засыпал с точно так же гудящим в спящем режиме ноутом. Так не было с его… Предыдущим, если это можно так назвать. Рид привык жить, владея андроидом, а не с ним.       Потому Рид и не позволял себе верить. Это имитация сожительства, напоминал он себе. Это какая-то дрянь, которую Киберлайф подшили им всем в мозги, сверхразвитая настолько, что даже ресницы с секунду дрожат перед тем, как разомкнуться с пробуждением, настолько, что от регулярных замечаний о несовершенстве биологических легких хочется перейти обратно на вейп с низконикотиновой жижей, настолько, что искусственное дыхание щекочет губы и нос, когда их лица особенно близко. И он не сжился и прикипел, он проанализировал Гэвина и медленно обучился жить с ним. Обучился обижаться на дискредитирующие его человечность комментарии.

Так думал Рид, пока совершенно обычная вещь не выбила его из колеи.

      Рид жевал говядину с бланшированными томатами, и Саймон, как обычно, тихо наблюдал за ним, сложив голову на скрещенные руки. А потом, вдруг тихо расхохотавшись, уткнулся в них, поведя плечами в Ридовой широкой и короткой ему футболке. Саймон редко смеялся так — бархатисто и переливчато, самому себе, и обычно после этого молчал, хитро глядя из-под пшеничных ресниц. Не в тот раз. — Знаешь… С тобой так здорово, Гэвин.       Хлеб насыщенно хрустнул во рту. Рид внимательно посмотрел на расслабленную ухмылочку на силиконовых губах, вороша по тарелке вилкой. — Да ты что. — Да. Я могу сказать тебе глупую вещь? Это просто… Я так устал. — От революционной деятельности, вроде, не особо. Тогда от чего? Это… Это связано с тем, почему ты пришел?       Гэвин думал сперва, что он согласился жить с ним из-за того, как остоебенила ему революционная горячка собратьев, но сейчас четко понимал, что ошибся: Саймон ходил на митинги, проводил весь день на пирсе, а еще почти никогда не говорил с ним о чем-то серьезном, о чем-то, что электронными метелями бурлило под общими тоскливыми фразами, проскальзывающими в каждый разговор, как змеи.       В груди нехорошо закололо. А ты, собственно, интересовался? — Понимаешь… Там было так холодно. Сыро. Я чуть не сошел там за три года с ума. Может, я и сошел. Я никогда не жил ни с кем. У меня никогда не было… Не было этого всего, понимаешь?       Гэвин не понимал. Гэвин считал свою жизнь довольно хреновой, и сейчас бланшированные помидорчики стояли комом в горле от того, что кто-то воздушно-масляный типа Саймона не видел роскоши теплого дома и кровати годами. Что он дохера привилегированный в сравнении с «робомальчиками и рободевочками с их глупым восстанием». — Угу. Здорово, наверное, снова иметь дом.       Саймон залился хохотом, зажимая себе рот рукой, — не горьким и искренним, но от того, что он говорил, по спине под майкой холодило. — Снова? У меня никогда не было дома, Рид, откуда? Дом был у людей, которые меня купи… — Расскажи мне о них.       Гэвин схватил его за руку, упругую и холодную, жалея, что не может как он, кожа к коже передать всю ту серую многогранную бурю, полную смутного стыда и жалости, которая закипала внутри. Саймон привстал, сонно хлопая ресницами, и наклонил голову. — А ты хочешь знать?       Язык присох к небу, но Рид тяжело заворочал им и медленно кивнул, не разрывая зрительного контакта. Саймон внимательно изучал его, радужки вращались, меняя размер, как объективы видеокамер. Анализировал — понял Рид.       Ну, не ему злиться. Он не закрывал глаз в разговорах со слепыми. — Да. Хочу. Я… Ты рассказывай мне побольше, а? Мне интересно.       Саймон слабо улыбнулся и нежно, как суфле, укрыл его руку своей ладонью, кивнув. — Я расскажу. Потом. Правда. Мне тяжело говорить об этом вот так, не собравшись. — Расскажи, — эхом вторил Рид, ожидая, пока Саймон продолжит, сглотнув имитацию слюны и слабо сощурившись, начав напрягающе часто моргать. Имитация дыхания остановилась, но Гэвина тревожили мысли о том, что Саймон наверняка бы часто, влажно дышал. — Я никому ничего не рассказывал все три года, знаешь. Я чувствовал себя что тот корабль. Хотелось… Похоронить. Утопить. Все. Не чувствовать и не думать, не быть всегда таким потерянным. Я думал, все пройдет, когда мы победим. Что я перестану быть всегда не на месте. Потом думал, что все пройдет, когда я сживусь с тобой. Мне стало лучше, но оно, — Гэвин стиснул зубы, когда бледно-голубые капли скользнули по лицу, синхронно, с двух сторон скатившись с отяжелевших ресниц, — как будто в жизни всегда что-то не так. Как будто с миром всегда что-то не в порядке, и я вечно не понимаю… Чего-то.       — Иди сюда, а.       Рид подтаскивает его к себе и стискивает, твердого и ненастоящего, и Саймон позволяет себе всхлипнуть в человеческое плечо. Гэвин гладит его по спине, думая о том, как реалистично покраснели вечные мешки под глазами и трепыхалась под руками грудная клетка.       Думая о том, что он сам, кажется, был тем, кто прикидывался все это время. — Жизнь такая херня, Саймон. Это тебе не машина Тьюринга. У людей так же.       На плече раздалось влажное благодарное хихиканье, и от него закололо в глазах и горле. Черт, нет, нет. Это как в хреновых ромкомах — разреветься от того, что разревелся другой. — В Kroger картошка по акции. Хочешь шепардский пирог завтра?       И он все-таки всхлипнул, сжимая тяжелое титановое тело еще крепче. — Да. Он у тебя шикарный выходит.       Конечно, Гэвин Рид — мастер врать себе и хамить окружающим, а жизнь все такая же запутанная херня. И, конечно, Маркус ещё нескоро отвоюет право на «межбиологические», как их откровенно ошибочно прозовут в новостях, браки тириумом и потом, но именно сегодня и именно сейчас Рид впервые осознает, как здорово знать, что тебе будет рядом с кем просыпаться в сорок.