Звёздная пыль.

Запястье Артёма украшает тонкая полоска кожи — плотный чёрный браслет, мастерски скрывающий от окружающих девять совершённых им в прошлом ошибок и призрачный шанс на единственный правильный выбор, который, как он сам считает, ему никогда не посчастливиться сделать. Дзюба прекрасно помнит свой первый поцелуй, ставший началом безрезультатных поисков родственный души, и никак не может отделаться от ощущения того, что она ему не предназначена вовсе. Он слышал истории вполне реальных людей, так и не встретивших своё и смирившихся с Судьбой ещё на пятой звезде, когда за половину пройденного пути испытываемое раз за разом разочарование становится неотвратимо горьким, но и представить не мог, что ему уготована та же участь. Поэтому продолжал теплиться слабой надеждой и целовать, целовать, целовать — только не тех, самых необходимых и правильных, до обнаружения того, что дальше — ничего, кроме сосущей пустоты, с готовностью распахнувшей свои объятья. И Артём не знает, что лучше: самостоятельно шагнуть за край обрыва в последний раз или просто смотреть вниз в ожидании того, кто решится толкнуть его в спину, не спрашивая на то разрешения. Он чувствовал это ощущение бездны на кончиках пальцев, когда целовал Кристину в свои далёкие шестнадцать, потому что раньше всё казалось до нелепого простым: необъяснимое притяжение, желание провожать после школы, невзирая на откровенные подколки со стороны приятелей, мечущееся взволнованным колибри сердце под левым и намеренное соприкосновение губами в попытке подтвердить очевидное. Глаза Кристины тогда наполнились слезами, а первая чёрная звезда проявилась на некогда девственно чистом запястье ещё до того, как они отстранились друг от друга. Она отшатнулась в сторону, словно он, как минимум, собирался её убить, — что и сделал, собственно, почти выстрелил, не задумываясь о последствиях, — и скрылась за дверью раньше, чем Артём попытался сделать шаг в её направлении и извиниться, хоть это и не могло ничего исправить. Тогда он впервые понял, что ошибался. Бездна — это не млечный путь, не инопланетные миры с волшебной звёздной пылью. Бездна — это холод и пустота, непоправимость и чёрные дыры — в душе и на теле. Кристину Артём больше не встречал, но чувствует боль потери по сей день. Остальные восемь звёзд выветриваются из его памяти за ненадобностью; первая неизменно преследует, когда он открывает и закрывает глаза. У Судьбы же — свои планы, и Дзюба её ненавидит, ненавидит так сильно, что готов пересечь черту, лишь бы перестать плясать под чужую дудку. Ему интересно, что происходит с теми, кто доходит до роковой десятой звезды, но вряд ли те успевают поделиться своими чувствами, прежде чем умирают на руках по-прежнему не своих людей. От этого, наверное, только больнее — осознания, что даже в последний раз ты ошибся с выбором. Возможно, он виноват сам, но от этого легче всё равно не становится. Но привыкнуть к тому, что любая привязанность и поцелуй, даже самый желанный и кажущийся тем самым, способны убить, тяжело. И от этого хочется лезть на стены, потому что несправедливо не иметь возможности самому принять решение. Проще обвинить Вселенную с её родственными душами и скрывать от всех своё мазохистское желание перестать ждать. К сожалению, ничего другого просто не остаётся, кроме как ежедневно опоясывать запястье тугим браслетом и возвращаться в обыденную жизнь весёлым и язвительным парнем, которого не волнует его одиночество и последний шанс на то, чтобы впервые за долгое время почувствовать себя живым.

* * *

Артём накладывает нерушимое табу на поцелуи, чем разочаровывает всех поклонниц разом, мечтающих стать той самой; его футбольная карьера стремительно набирает обороты, пока он открыто заявляет о нежелании воссоединяться со своей родственной душой на каждый вопрос, скатывающийся к этой теме. «Лучше бы так хорошо голы забивал, чем опускал такие заявления». «Не веришь в это, не лишай надежды других». «Что ты знаешь об этом вообще?» Артём читает комментарии под очередной фотографией, сделанной на каком-то интервью, и его губы расползаются в кривой усмешке: если бы он только мог, он бы сказал, что знает, чёрт возьми, всё. Всё, чего не захотят знать другие. Но пальцы замирают над клавиатурой, так и не касаясь мерцающих букв на дисплее. «Не лишай надежды других, если потерял веру в свою, Артём».

* * *

На запястье Игоря Акинфеева чернеют четыре звезды, которые Артём замечает совершенно случайно, пожимая протянутую ладонь в приветственном жесте. Столь пристальное внимание к чужим меткам считается дурным тоном, но он успокаивает себя тем, что делает это не специально. Просто неприлично широкая улыбка капитана сборной дезориентирует его настолько, что он теряется и не находит ничего лучше, чем опустить взгляд, словно смущённая школьница. В голове моментально загорается сигнальная лампочка, красная такая, с противным звуком, и в первую минуту Дзюбу прошибает холодный пот, потому что он давно не испытывал такого желания шагнуть туда, откуда нет обратного пути. Акинфеев сжимает его ладонь чуть дольше положенного, хмурится как-то странно, когда Артём перестаёт разглядывать его запястье, а потом понимающе хмыкает, словно знает всё наперёд, и хлопает по плечу: — Расслабься, я не из тех, кого это задевает. Надо же, и правда — знает. Ничего не происходит ровным счётом, но секундное «кожа к коже» врастает корнями в грудную клетку, распускается на ладони огненным цветком, поселяет в мыслях неотвратимое ожидание чего-то, что разорвёт его мир на атомы. Россыпь морщинок вокруг карих глаз впечатывается на обратной стороне век, и Артём намеренно зарабатывает штрафные круги во время тренировки, лишь бы вымотаться настолько, чтобы на мысли о чём-то, помимо отдыха, не осталось сил. Чтобы даже дыхания не осталось. Впервые за долгое время ему почему-то хочется ошибиться. Это не похоже на любовь с первого взгляда — скорее, на желание броситься в омут с головой, лишь бы почувствовать наверняка тёплые губы на своих, давно позабывших вкус поцелуев, впитать чужую улыбку, чтобы помнить всё, до мельчайших деталей — всего Игоря целиком, даже в чёртовой пустоте, ждущей своего часа. Это похоже на проигрыш, который станет оглушительной победой, невзирая на принесённую жертву. Иррационально, наверное, потому что Игорь — воплощение библейского Змея с его чёртовым яблоком, который настойчиво пихает фрукт в глотку с успокаивающим «ничего не будет, если ты попробуешь», перекатывая на языке шершавое «ш», и Артём безвольно хочет послушаться, наплевав на то, что вся его жизнь сосредоточена вокруг этого «не будет». Вопреки всему этому, Артём не делает ничего из, упрямо гнёт своё: смиренно наблюдает со стороны за тем, как Игорь обнимает свою девушку (жену — в будущем, никак иначе, потому что в этом — весь Акинфеев), приветливо улыбается на совместных тренировках (и приличия в такие моменты его не волнуют вовсе), лезет с дружескими (конечно же) объятьями после каждой игры и не думает, по какой причине Судьба сталкивает их — снова и снова, позволяя теплу каждого мимолётного взгляда и случайного прикосновения выбивать почву из-под сильных ног. — Так странно, — говорит обычно немногословный с ним Игорь в очередной их совместный год, которые Дзюба не отмечает ни в одном из уголков своей памяти. Они сидят на зелёном газоне около ворот, ждут, пока появятся остальные, и явно испытывают неловкость от гнетущей тишины. Артём не успевает встрять с удивлённым, нарочито грубым «что именно?», потому что Акинфеев продолжает: — Вроде столько лет прошло, а ты для меня всё равно чужой. В этом нет никакого подтекста, но Игорь молчит красноречиво (громко, уши закладывает), словно он там есть. Артём думает: «конечно чужой». Артём потирает кожу аккурат над чёрным браслетом и не знает, что должен на это ответить. У него есть девять скелетов в шкафу и один — прямо перед носом, но их общение не достигло (и не достигнет никогда) того уровня, когда можно признаваться в своей непредусмотрительности и желании наступить на те же грабли — снова. Его не ломает от боли по вечерам и он не скулит подобно побитому щенку, а вот пустота внутри него — очень даже — воет пустошами под рёбрами, мешая спать по ночам и дышать полной грудью. — Чужой, но знакомый. Несколько жизней, или больше, не знаю. Закатное солнце плавит тёплый карий в его глазах до сладкой карамели, лёгкая улыбка слепит ярче лучей, пока он смотрит до невозможного в душу, глубоко, вытаскивая всё то, что ему необходимо, из-под огромного амбарного замка. Артём вспоминает Катю, осязаемо счастливую рядом с Игорем, наяву слышит её звонкий смех шуткам, видит обвивающиеся вокруг шеи руки и думает, что дело вовсе не в страхе смерти на руках того, кого хочешь поцеловать до онемевших губ. Они больше не разговаривают, потому что поле полнится шумной толпой, в которую Акинфеев вливается сразу же, приветствуя и подбадривая, пока Артём убеждает себя в том, что причина его поведения кроется в другом.

* * *

Через пару лет на запястье Игоря появляется пятая звезда. — Юбилейная, — шутит он как-то в раздевалке, неожиданно откровенный на тему родственных душ и рассказывающий про неудачный опыт с Катей, но его голос срывается периодически, словно ему по-прежнему больно. Бесспорно — больно. Не может быть иначе после поцелуя с любимым, но не твоим человеком. За это время в жизни Артёма не произошло ничего, кроме случайно порванного браслета, заменённого на новый; у него всё ещё девять звёзд, один шанс и не угасшее тепло в грудной от одного только взгляда на «номер один». Ему хочется вспомнить о Кристине, но он не может; смех Игоря мешает сосредоточиться, мысль о том, что он не нашёл свою родственную душу отзывается чем-то радостным, хоть и не должно по всем правилам. Ему хочется почувствовать снова, чтобы соврать самому себе; что десятый — фатальный, как финальный свисток при неравном счёте; что это — проигрыш, который не залечить, потому что залечивать будет нечего. Их ведь не связывает ничего, кроме нескольких лет почти [не] знакомства, общих воспоминаний наберётся с несколько совместных минут на поле, если не меньше. Они не друзья даже, поэтому Артём не подходит и не пытается поддержать его нелепым «всё образуется». «Чужой, но знакомый» — идеально про них. Про таких пишут книги и снимают фильмы, которые почти [ни]когда [не] заканчиваются хорошо. Неправильно — быть помешанным на том, кого знаешь мимолётными мгновениями. Наверное, хорошо, что сам Артём никогда правильным не был.

* * *

Очередной Чемпионат мира меняет застойную ситуацию в корне. Артём даже напрягается от витающей в воздухе недосказанности, что отвратительно повисает везде, где они сталкиваются: первое сухое рукопожатие, тошнотворный официоз, дежурное «скучал», оседающее пугающей правдой под ладонями на чужой спине, совместные тренировки перед матчем-открытием. Словно всё, о чём они молчали все эти годы, решило наверстать упущенное. Он не юлит радостно, не пытается воспользоваться моментом, но всё происходит само собой — до обыденного, будто всю жизнь — только так, не иначе: игра в паре, общие шутки, хлопки по плечу в качестве одобрения / поддержки / желания прикоснуться — в случае Дзюбы, парные кресла в самолёте, чтобы плечом к плечу. Игоря неожиданно становится слишком много, — везде, — в каждом взгляде, движении, словах, где обожания детского — необъятные горы, что невозмутимый Кокорин пишет обиженное «нашёл мне замену, значит», подкрепляя то плачущими смайликами для уверенности и общими фотографиями в «инстаграм». Артём смеётся, ласково называет его «ревнивым придурком» и не говорит ничего больше — ни об Игоре, ни о поведении самого Саши, потому что одна из звёзд на запястье давно принадлежит ему. — Мило, — как-то комментирует Акинфеев очередную публикацию самого Артёма, посвящённую лучшему другу в качестве поддержки. Он не сидит в социальных сетях, но о фотографии всё равно знает: новостные ленты не позволяют оставаться непросвещённым. — Правда с подписью переборщил, аж тошнит от приторности. Артём возразить не успевает, потому что Игорь скрывается за дверью моментально; ума не идти за ним, чтобы оправдаться, у него хватает с лихвой, поэтому он остаётся сидеть на месте. Запястье пульсирует ощутимо болезненно, чёрные звёзды жгут чувствительную кожу, пока Дзюба пытается осмыслить произошедшее мгновением ранее, не приходя ни к какому выводу вообще. Хуже лишь то, что поговорить с Акинфеевым так и не удаётся, потому что он намеренно игнорирует любые попытки подобраться к себе с вопросами, скрываясь в толпе однокомандников, стоит Артёму появиться на горизонте.

* * *

— Мы там победу отмечаем, пока ты стену гипнотизируешь. Голос Игоря, обращающийся к нему после трёхдневного молчания, не кажется благоговением и не вызывает смех: Артём действительно вымотался — от всего сразу — изнурительной игры с Саудовской, попыток разобраться в себе самом и нелогичности Акинфеева — заодно, который теперь стоит за его спиной и делает вид, что ничего не произошло. Внимательный взгляд бьёт между лопаток раскалённой плетью, едва ощутимое затылком дыхание давит бетонной плитой; Артём сопротивляться уже не в силах, притворяться — тоже: потёртый временем браслет остаётся лежать на скамье, когда он встаёт и оборачивается, сталкиваясь с «номером один» носом к носу. Ощутимая разница в росте и пребывающий не в духе Дзюба не стирают усмешки с искривлённых губ. — Так и будешь молчать? — интересуется Акинфеев. Артём стоит истуканом, смотрит устало, без разъедающего кислотой внутренности раздражения, не пытается что-то сказать, потому что бессмысленно — открытая книга, читай — не хочу. Игорь не может так просто врываться в его жизнь и хлопать дверью с обратной стороны, когда ему вздумается; он просто не имеет на это никаких прав. Так думает сам Артём; Игорь, по всей видимости, считает иначе. Иначе бы не стоял здесь с этим «я-всё-знаю» взглядом. — Как там твой лучший друг? — опуская упоминание имени одного конкретного, спрашивает Акинфеев (невпопад, опять же). — Истосковался, наверное, да? Это становится последний каплей в огромной чаше терпения. Они стоят непозволительно близко, стирая границы личного пространства напрочь; влажное дыхание Игоря, с вызовом задравшего голову вверх, оседает на губах привкусом вишнёвой жвачки, — чёртов ребёнок, к чёрту эту жизнь, если не сейчас, — и Артём набирает в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Истосковался, — спокойно отвечает Дзюба, — но не он. Акинфеев не успевает ничего, потому что Артём пользуется подвернувшимся моментом, никогда у них не существовавшим, обхватывает его шею горячей ладонью, под которой развернулась бескрайняя звёздная пустота, и целует. Целует и понимает, что б е з д н ы больше н е т. В первые несколько секунд всё произошедшее кажется нереальным, и он думает, что это и есть те самые ощущения, которые испытывают при появлении десятой: необратимость и окончание бесплодного поиска сменяются наградой за старания в лице иллюзии правильности перед неизбежным концом. Звёзды сгорают и падают. Артём хрипло дышит, — секунду, две, — пока Игорь хватает его за запястье, не скрытое браслетом, распахивает глаза невозможно широко от увиденного. Его взгляд мечется от меток к лицу Дзюбы и обратно — ошарашенный и злой. Звёзды падают. Люди — тоже. Артём медленно облизывает губы, смакует послевкусие желанного поцелуя, чтобы запомнить его навсегда — самый яркий из всех, что у него были. Он понятия не имеет, сколько времени у него осталось, но надеется, что его хватит на то, чтобы что-то сказать — нелепое и корявое, вероятно, но искреннее. Не банальное «я тебя люблю», а необходимое «я не жалею». Дзюба уже намеревается разразиться торопливой речью, не собираясь терять драгоценных секунд, когда Акинфеев осторожно разворачивает его руку, демонстрируя чистое от чёрных меток запястье со своим именем, поселившемся аккуратными буквами между переплетениями вен. — Ты мог умереть, — хрипло говорит Игорь, тяжело дыша. В его голосе сквозит столько неподдельного страха, что в любой другой ситуации Дзюбе было бы чертовски стыдно за свою опрометчивость, если бы сейчас он и сам был напуган не меньше. Но страх отступает перед осознанием произошедшего. — Мог, — с готовностью констатирует Артём будничным тоном — таким, словно они разговаривают о самых обычных вещах, а не о его возможной смерти — и улыбается, когда Акинфеев посылает ему весьма красноречивый недовольный взгляд с справедливой пометкой «чёртов кретин». — Но оно бы того стоило, согласись. К тому же, теперь, когда мой счётчик обнулился, я могу продолжать поис... Он пытается сохранить серьёзное выражение, поселившееся на лице в момент размышлений о перспективе «нового начала», но это оказывается несколько затруднительным, потому что возмущённый его заявлением Игорь слишком походит на взъерошенного воробья и обижается совершенно по-детски — дуя припухшие от недавнего поцелуя губы и пихаясь острыми локтями в попытке оттолкнуть откровенно веселящегося Артёма от себя. Впрочем, всё его недовольство моментально сходит на «нет», когда он оказывается в плотном кольце сильных и тёплых рук, которые принимаются оглаживать напряжённую спину, успокаивая. — Ты такой дурак, — замечает Дзюба, сопровождая сказанное тяжёлым вздохом. — Не могу поверить, что ты действительно предназначен мне Судьбой. Как наказание, вероятно. Другого объяснения просто нет. Он говорит абсолютно серьёзно, но в его голосе нет ни грамма сожаления, и это, пожалуй, отметает любые сомнения в том, что его не устраивает такое положение дел. — Конечно, — покладисто соглашается Игорь, не оставляя слабых попыток вырваться. — Твой дурак, — добавляет он, спустя мгновение, копируя сюжеты дешёвых романтических фильмов с неизменно счастливым финалом, который, как выяснилось, уготован и им тоже. — Конечно, — кивает головой Артём, охотно подтверждая сказанное. И прижимает его к себе.