Перемена мест слагаемых

— Восемь раз, я посчитал. Макс лежит, закинув руку за голову, и улыбается. — В контексте нашего недавнего времяпрепровождения боюсь даже спрашивать, что именно ты считал. — В контексте времяпрепровождения, — повторяет Макс восхищенно. — Это же надо было так загнуть. — Можешь считать это эвфемизмом, — важно заявляет Шурф, а потом уточняет, исключительно из любви к точности. — Ну во всяком случае, почти эвфемизмом. — Почти? А чтобы было не почти, нам что надо было еще сделать? Лонли-Локли, задумавшись, умолкает. Макс, как всегда, говорит о сложном просто и легко, словно так и надо. Макс умудряется иногда смутить даже его самого, бывшего адепта Ордена Дырявой Чаши, прославившегося своим интересом ко всем видам плотских наслаждений в Эпоху Орденов, и без того не слишком целомудренную. Макс, а не он сам, принимает их отношения как должное, не терзая ни себя, ни любовника пустыми сомнениями и бессмысленными вопросами. Макс, однажды решивший довериться ему еще и в таком аспекте, делает это с полной отдачей и старанием. Макс, который никогда не подавал виду, что жалеет об ином уровне отношений, и очень хочется надеяться, что это на самом деле так. И вот теперь он спрашивает, что им надо было сделать еще, и лицо при этом шкодливое, как у малолетнего проказника, совсем не похожего на всемогущего Вершителя. — Шу-у-у-урф, ну чего ты завис? — Прости, что я сделал? — Завис, залип, сидишь и смотришь в одну точку. Это вот. Сделал то есть. Вспоминаешь все в деталях? Или тебе напомнить? Великий Магистр поворачивается и смотрит со всей возможной строгостью, приобретенной за годы постоянной практики. На его нынешней должности без этого никак. Но Макса этим, разумеется, не пронять. Он твердо решил дразниться и неукоснительно следует этому плану. — Не стоит. Лонли-Локли поджимает губы, потом кладет пальцы Максу на висок и старательно прогоняет в сознании то, что происходило в этой комнате пару дюжин минут назад. Ласковое солнце Шамхума заглядывает в открытое окно, которое помещается на косом потолке — крыше «Кофейной гущи». Старый диван скрипит, но они не в первый раз проверяют его на прочность. Волосы у Макса золотятся на свету, щекочут Шурфу голую грудь, когда Макс наклоняется и прижимается к нему, сильно обнимает, утыкается влажным лбом, дышит сбивчиво и жадно, а потом поднимает лицо и смотрит в упор. Зрачки у него сейчас нечеловеческие, полыхающие, как раскаленный металл, но в них нет ни угрозы, ни просьбы, только уверенное ожидание и точное знание, что Шурф никуда не денется от него — ни сейчас, ни позже, ни назавтра — вообще никогда. Этот взгляд не торопит и не подгоняет, потому что его обладатель хорошо понимает — Лонли-Локли сделает все так и тогда, когда сочтет нужным. И он делает. Плавные ускоряющиеся толчки, ладонь, сжавшаяся вокруг напряженного члена между их телами, влажная гладкость головки под пальцами, дыхание вразнобой: Макс техникой правильных вдохов и выдохов так и не овладел, а Шурф так и не смог ее забыть. Над окном в крыше проплывает припозднившееся облако с золотым краем, негромко переговариваются птицы во дворе, где-то лает собака, кто-то смеется, и все эти звуки сейчас кажутся самыми важными, неповторимыми, потому что оттеняют реальность и позволяют поверить в происходящее. Не сон, не мечта — правда. И от осознания этого захватывает дух. Каждый раз, когда им приходит в голову уединиться. — Да, действительно не стоит, — Макс отчего-то смущается и закуривает, пряча глаза. — Слушай, а чего у меня такой взгляд, а? Я бы от страха с дивана упал, если бы на меня так зыркнули. Лонли-Локли пожимает плечами — понимай как хочешь. Ему не было страшно, и падать с дивана он тоже не собирался. — Кстати, а что за восемь раз? — А? Макс так явно радуется, что разговор ушел в сторону и шутку можно не продолжать, что становится действительно смешно. — Ты говорил, что посчитал, и у тебя получилось восемь раз. — Да знаешь, Шурф, я тут подумал вдруг, что ты мне восемь раз жизнь спасал. Вот послушай — первый, когда ты меня Смертным Шарам научил и... — Один. — Нет, не один, я точно... — Один. Макс закатывает глаза, вдыхает и выдыхает — делает вид, что сердится. — Да почему один-то? — Потому что. Когда ты был в Тихом Городе, я не забывал тебя ни на миг. Все остальное — незначительные эпизоды работы в Тайном Сыске. — Ничего себе незначительные. Шурф молчит и даже плечами не пожимает. — Ладно, — бормочет Макс, заразительно зевает и устраивается удобнее. — Все равно восемь звучит лучше, чем один. Ты просто все забыл. — Ты уже сомневался в моей памяти. Тебе предъявить дополнительные доказательства того, что с ней все в порядке? — Такие доказательства... — Макс бурчит немного невнятно и уже чуть сонно. — Просто это такие восемь, которые равны одному. Или входят в него. Множества, в общем. Целое. Теория относительности. Ничто не ново под луной. Лонли-Локли становится интересно, он поворачивается, чтобы потребовать объяснений этой странной, но несомненно имеющей некий смысл тираде, но Макс уже закрыл глаза и сопит в подушку. А еще очень хочется спросить, с какой стати он решил вдруг подсчитывать количество... этого вот. Но Лонли-Локли малодушно решает, что вполне может обойтись без этого знания. Над окошком проявляется тонкий и бледный лунный серпик. Под которым, как только что сказал Макс, ничто не ново. Но Шурф с ним совершенно не согласен и странным образом ощущает луну своей союзницей. И тоже позволяет себе задремать. Все-таки восемь не равно одному.