Нотами под кожу - 2. Разные

– О, да перестань, что, блять, за детский сад, ей богу? Личное личным, а работа тут при чем? Ты хоть понимаешь, что станет с филиалом, который остался без руководителя? Нельзя. Так поступать НЕЛЬЗЯ, Гер, твою мать, ну хотя бы ты будь с остывшей головой! – забавно кричащее зрелище растрепанного и мокрого после дождя Макса, если честно. Я и не услышал толком, о чем он вообще. Так, пара фраз, чтобы уловить саму суть. Громко. Емко, да вот не затронуло. – Не взывай к совести, она взяла бессрочный отпуск, - потерев переносицу, поднимаю на него глаза. А он злится… Ох, как злится. На меня причем. Заебись, что тут скажешь, все кнуты для меня, пряники же белобрысой стерве. Тот ведь бедняга у нас вечная, изнывающая, измученная жизнью и скотиной в моем лице. Забыл, неблагодарной скотиной – о, как. Он, видимо, в блокноте, блять, отмечал, сколько штукарей мне перечислил, сколько на меня потратил и так далее. Я как-то не заморачивался никогда, куплю то, куплю сё, еды закажу, полный бак ему заправлю. Много чего в общем-то было. Только я не считал, даже не задумывался о затратах, для меня они были НАШИ, не мои на него, а общие, для обоих. - Мудак. – Ага, - киваю, выныривая из потока мыслей. Ну да, мудак я, точно. Полюбил не того и очутился по уши в дерьме. – Безответственный мудак, - ехиднее. И неприятнее, следовательно. Ну а чего можно еще ожидать от взбешенного друга? Понимания? Мне что, сейчас рассказать тому, как нам под одной крышей с Тихоном жилось? Нахуя? Я привык уже собственное говно собственноручно разгребать, повзрослел типа. Местами. – Дальше, - киваю и жду продолжения тирады. Послушаю сейчас комплиментов, пожеланий, посылов в радужные места, желательно безвозвратно, а после с чувством выполненного долга пойду в дальнюю комнату, возьму гитару и пошлю всё и всех нахуй. Устал. От всего. Особенно от непонимания и чуши, что с завидной регулярностью творится вокруг. Почему-то именно я всем и вся должен, постоянно причем, только это не взаимно, оказывается. Мне не должен никто. Ха. – Ну почему все так?! – в сердцах выкрикивает Макс. Уже не со злостью. Обреченно, обиженно и чертовски горько. А действительно, почему?.. – Ты что думаешь, я знаю? – Может, поговоришь с ним? – Уже. – Ну да. Я, блять, слышал. Это было познавательно, содержательно и пиздец как мило. Под дождем махать кулаками, посылать «на» и «в». Оскорблять, кричать. Очень круто. А особенно, я бы сказал, по-взрослому. Как у пятиклашек. – От меня-то ты чего хочешь? Я, что ли, свалил хуй знает куда, на хуй знает сколько, без слова? М? Я зажрался? Мне стало всего мало? – поднимаю руку, останавливая уже глубоко вдохнувшего и готового к длинной тираде друга. – По-детски бросать человека, словно игрушку, а то, что я уже немало времени тупо игрушка в его руках – уверен, после того как увидел более красивую, или та просто стала слишком привычной и, возможно, надоела. Молча взять и оставить, самоуверенно полагая, что та будет покорно ждать возвращения хозяина, когда тот натягается, блять, где ему угодно и интересно. Молчи, – опять, только более раздраженно, показываю, что лучше меня не перебивать и вообще не встревать. Хотел откровений? Да пожалуйста. Хавай. – Я не хочу его терять, как ни банально и глупо. Но мне противно от происходящего. Меня выворачивает от дебильной правды жизни, от собственной слепоты, от того, как наивно я верил в его «люблю», фальшивое, как и он весь от кончиков пальцев до кончиков волос. Мне горько, будто я сожрал табака горсть и запил водкой. Жжет изнутри. Блевать охота, понимаешь? Не от него, а от поступков. Я не бросаю его. Не перечеркиваю пережитое, не отказываюсь. Но, сука, проучу, как бы мне хуево не было. Поставлю на место, так… как я умею. А не получится? Значит, так и должно было быть. Значит, все напрасно. Не знаю, что из сказанного потушило огонь в глазах напротив. И не узнаю, потому что, договорив, ухожу туда, куда планировал, отрешаясь от всего и вся. Ибо заебало. Утомило. … Рука не дрогнула, когда я подписал заявление об уходе. Пусть гордыня взыграла и это действительно глупо и показушно. Пусть так, но, видимо, с Тихоном нужно бороться его же методами. Только вот добровольно увольнять меня отказались. – Я тебя не отпускал. – Тогда я сам себя отпускаю. – Гер… – Маркелов, не фамильярничайте. Мы на работе. И Вы начальник. Неприятно вот так отсекать. Особенно когда самого тянет, несмотря ни на что, магнитом к нему. Когда чужая боль на дне глаз внутри отдается. Но я только в начале пути. Ради нас. Я должен. Обязан ради нас обоих, ради того, чтобы было в дальнейшем МЫ, пройти этот путь. Наказать и проучить. Не потому, что хочу, а просто надо. … Выйти из здания, закрыть дверь и выдохнуть. А после глубоко вдохнуть в себя прохладный воздух. Доехать на такси до дома. Выпить большую кружку кофе и скурить полпачки сигарет, до тошноты, на пустой желудок… за вечер. Не поев ни разу с самого утра. Забыв о себе, сидеть и бездумно писать что-то в тетрадь, надеясь, что после эти строки сольются, и будет текст. Пусть дерьмовый. Пусть слишком сопливый и обреченный, а может, наоборот злой, мерзкий, жалящий. Сидеть и смотреть в окно, на стену, на потолок, на собственные руки. Срываться и идти в душ, холодный, и до дрожи в теле стоять под ним, бездумно тупясь в мокрое стекло дверцы. И не жалеть себя, жалкого такого, любовью обиженного, жизнью выебанного. Не жалеть, а еще больше добивать и злить, потому что не могу делать осознанно больно ему. Не получается. А после служба доставки, подгоревшая пицца, старая запись какого-то ток-шоу. Запертые двери, но распахнутые окна. Ветер, играющий с занавеской, пробирающий до костей, ласкающий ледяными пальцами мои мокрые волосы. Все как-то тупо. Так ведь не было, пока Тихон отсутствовал. На тот месяц я будто замер, сейчас я двигаюсь, только не пойму, в каком направлении. Я скучаю… и мне холодно. Мне плохо. Всего день прошел, а мне плохо. Я ведь даже видел его сегодня, такого знакомого и близкого, такого далекого и чужого. Такого своего… и в тоже время впечатление, что он и не был моим. Он взял меня, давая взамен куда меньше. Теперь я это увидел. Тогда мне казалось, что скотина я. И именно мои ноги топтали его сердце и душу. Только вот открывшись, я отдал всего себя. Он же… неважно, впрочем. Сути проблемы это, увы, не меняет. Да и не меняло ничего, а время шло. Месяц. Чертов месяц, еще один, блять, чертов месяц мы порознь. И да, я не уволен, я хожу в офис когда душе угодно, я вижу Маркелова, хоть и не постоянно, но все же. Я уворачиваюсь от него, порой делаю вид, что не вижу, не слышу и вообще не знаю, кто он, что он и как он. Заговорив же, издеваюсь, язвлю, огрызаюсь, словно неудовлетворенная малолетка, а у самого ком в горле и сплюнуть собственную искусственно взращенную желчь охота. Но я тараню его, давлю, прессую, а самому не лучше. И понимаю, что только травля тут не подействует. Нужно радикальнее. И больнее… Наверное. Сомнения стали моими спутниками. Постоянными. Навязчивыми. Что бы я ни сделал, я всегда спрашивал у себя не единожды, а стоило ли? Правильно ли? Не слишком ли жестко? Или наоборот, нужно больше напора и грязи? И это стало бесить. Регулярное дерьмо, творящееся в голове, смешанные чувства, усталость от собственных мыслей и поступков. Даже отражение в зеркале бесит. Чужие слова, советы, да и разговоры. Все бесит. И это попахивает депрессией, гребанным отчаянием, что медленно, но уверенно подбирается. А остановиться сейчас нет ни сил, ни желания, увы. Уже четвертый день кряду, а точнее, четвертую ночь подряд он звонит мне долгие пять минут, а после снова молчание. Снова я не могу уснуть спокойно с час, а то и больше, позже вырубаясь и злясь на себя, что до сих пор мне не плевать, что это все трогает и теребит не желающее черстветь сердце. Злясь, что мне все еще обидно, до примитивности… И это все жалко и я жалок… блять. Как же убого все, просто пиздец. Пятая ночь, нервы ни к черту, руки дрожат, еле держа сигарету между замерзшими пальцами. Сырость, проникшая в комнату из-за раскрытого окна, пробирается, кажется, уже под кожу, не то что под майку. Пятая ночь, но сегодня не звонит телефон, те, сука, все же короткие пять минут. Твою ж мать… И если первые полчаса ожидания меня носило, вторые полчаса я мерил комнату шагами, третьи полчаса пытался отвлечься игрой на гитаре, то следующий получас я упал на кровать и насильно заставил себя не думать. Забить. Послать мысленно на хуй, сделать вид хотя бы для самого себя, что мне похуй. Забил. Послал. Сделал. И телефон зазвонил. – Привет, – как-то по-убогому коротко, непривычно тихо, охрипшим голосом, спокойно. Не понравилось. Не вставило. Разозлило. Хотя чего я ждал?.. В ответ молчу. Терзая ноготь зубами на указательном пальце. Маяча сигаретой перед носом, грозясь воткнуть ее себе же в глаз, так как рука дрожит, словно не моя вовсе. Одно слово. Всего лишь одно и дыхание на том конце провода. Ничего вроде криминального, совершенно точно нихуя особенного. Но… внутри дергается как припадочное сердце. Тихон, гребанный садист, ты что со мной сделал? А? - Молчишь… Совсем нечего мне сказать? Есть что. Много чего. Забавно, да? Отвечать ему мысленно, жевать губу до крови, но молчать. Усмехаться, двигать бровями, почти впадать в истерику, прекрасно зная, что тот, кто по ту сторону трубки не видит, не слышит и тем более не знает о твоем теперешнем состоянии. Это просто гребанное дерьмо, ваш сраный телефон. Какая польза от него? Я же душу себе сейчас рву, напрасно подняв конченную трубку, режу без ножа рану на сердце, которая только начала стягиваться, покрываясь уродливой коркой, всего-навсего услышав голос. Который слышал тысячи раз, но сейчас так по-интимному больно, когда ровно в ухо, будто он рядом. Я ебанутый на всю, мать ее, тупую башку идиот. Я знаю. И мне похуй. Я просто люблю, и это сложно. – Гер, знаешь, можешь не говорить ничего. Заслуженно. Наверное. Хотя… – пауза. Болезненная, как щепотка соли в открытую рану. Его «хотя» как издевка, как тупая игла, что, сука, и вроде боли особо не приносит, но когда в тебя ею ткнут, ты вряд ли будешь в восторге от этого. - Я скучаю. А это мне лучше было не слышать, или же немедленно вытравить из головы. Потому что зазудело где-то в затылке от его слов. Захотелось ответить, но нельзя. Заскреблось под ребрами еще сильнее. И стало тихо в трубке. Я даже отнес ее от уха, чтобы взглянуть, правда ли он положил трубку вот так, не сказав банального «пока» или «спокойной ночи». И да, он положил. И это как в тупой мексиканской мелодраме, когда пищишь или вопишь, орешь и истеришь, доказывая с пеной у рта себе или же кому-то из близких, что тебе совершенно похуй и катитесь все нахуй, к черту на кулички, в пизду, в ад и в само пекло. А на самом деле… на самом деле тебе словно в задницу кол вогнали по нежданчику, хотя вроде и махали им же ровнёшенько перед носом. И все как бы ожидаемо, да вот проморгал ты момент. И вроде надо было все же ответить хоть что-то, и он первый шаг сделал, хотя и не должен был, вообще ничего никто и никому не должен, а он гордый, но сделал. И грызть себя пора уж прекратить, завтра вставать не в пример этим дням рано, а времени немало за полночь. Но сна нет. В голове пиздец. Телефон улетел под кровать, дабы не маячить. И надо сменить к чертям номер. Да и, нахуй, не пойти завтра на работу. Заняться музыкой, разработкой плана. Хотя кому я вру, какого к черту плана? Все идет по накатанной, мы теряем друг друга, как дебилы блуждая в трех соснах. Пора эту канитель закончить. Ссору или расставание? Временное? Или закончить отношения полностью и навсегда вычеркнуть из собственной жизни человека?.. Время не подскажет. Не исправит. Не подлечит. Оно поиздевается, как уже сделало ранее, ожесточит, но не поможет. Время тварь, а любовь сука, и я в душе не ебу – они враждуют или наоборот.