Пуля

Он движется без единого шороха, не задевая деревенской дороги подошвами сапог, будто брезгуя ступить на человеческую землю; плыть подобным образом не в пример удобнее, нежели по-человечески нелепо переставлять ноги, создавая излишний шум и привлекая ненужное внимание. При свете дня ему не составляет труда казаться живым наравне с людьми, но под покровом темноты грех отказывать своим безобидным прихотям. От старых привычек трудно отказаться за какие-то жалкие двести лет. Нужную хату он находит безошибочно, и то не следовательское чутье вовсе. Он плавно останавливается перед дверью, жадно втягивая носом воздух. Человек не учуял бы ничего особенного, но он ощущает след узнаваемого усталого раздражения, постоянно окутывающего полицмейстера плотным коконом. Он помнит, как чужое недовольство при первой же их встрече горячо капнуло на веки вспышкой цвета крови, вызвав жгучий интерес. У всех есть свои маленькие слабости. Он давно и безнадежно любит алый, заворачивается в него, будто в мантию, добавляя на нее яркими штрихами каждый клочок красного оттенка, какой только может найти в сером человеческом мире. Александр Христофорович Бинх своей яркостью бьет в глаза, в уши, в обоняние, во все органы чувств сразу. Он выделяется, даже увязнув в тусклом воздухе, пропитанном запахом душ жителей Диканьки. Те пахнут, как пахнет простое деревенское кушанье для столичного гостя: на вкус приемлемо и даже съедобно, но неприлично даже нанизывать на вилку, пачкая понапрасну дорогое столовое серебро. Бинх показался ему экзотической птицей, чудом очутившейся в курятнике, и сравнение это, при всей своей смехотворности, являлось донельзя точным. Александр Христофорович ощутимо был не отсюда и должен был быть не здесь. Пропитавшись насквозь здешними местами, он не стал их частью, так и оставшись алым пятном, шутки ради посаженным каким-то мальчишкой на уже выкрашенный в серый цвет забор. Алый. Для тех, кто умеет видеть, значение этого цвета в эмоциональном спектре шире, нежели страсть либо ярость. Для него это цвет отличия. Бинх отличается, и от этого выглядел бы едва ли не смешно в глазах обыкновенного столичного следователя, но он видит его прекрасным. Прекрасным и окрашенным в невидимый человеческому глазу алый. Он хищно улыбается, чувствуя дурманящее тяжелое тепло в голове от вида красных искр, устилающих путь до самой двери подобно мерцающим лепесткам роз. Открывать ее нужды нет, он просачивается сквозь щели в древесине с легкостью тумана; просачивается и взмывает над полом, следуя за алой тенью чужого присутствия. Взъерошенный Александр Христофорович, в домашнем халате сгорбившийся на кровати, внешне разительно отличается от самого себя утреннего: лоск, тщательно наведенный перед приездом гостей из Петербурга, сейчас сброшен, как луковая шелуха. Бинх дремлет, боком неловко привалившись к стене, и это смотрится весьма мило, но совершенно не вписывается в его планы. Он зависает в темном углу комнаты, сотканный из лоскутов темноты, лунного серебра и мерцания россыпи алых искр на того же цвета пальто. Огонь глаз по щелчку пальцев в один миг разгорается на его лице горящими углями, отбросив кривые тени окружающих предметов на стены. Теперь видимый чужому глазу, он проводит широкой ладонью по своей аккуратной прическе, приглаживая выбившийся из нее волосок, и грациозно подплывает к кровати. — Назад. Голос у Бинха со сна грубее обычного, но взгляд совершенно осмысленный и отнюдь не рассеянный, будто бы Александр Христофорович только что бодрствовал, а не клонил гудящую от усталости голову себе на грудь. Он предвкушающе улыбается, вскидывая белые руки в примирительном жесте, переисполненном небрежного изящества. Перстень отливает на пальце, будто сочная крупная ягода; глаза Бинха цепляются за эту деталь, и на лице отражается узнавание. — Яков Петрович? Что вам нужно в столь поздний час? — враждебность в интонациях сменяется растерянностью, но подозрительный прищур остается неизменным. Человек, явившийся под покровом темноты, не может не вызывать опасений. Не человек — тем более. Яков Петрович негромко смеется и отчасти принимает правила игры. Его сапоги мягко касаются пола, а облик начинает сильнее напоминать человеческий: горящие глаза гаснут, заостренные черты хищного профиля, чем-то похожего на птичий, становятся мягче, обретая плавность линий, и зловеще пляшущие тени за спиной неохотно замедляют свой бег. — Доброй ночи, Александр Христофорович, — произносит Гуро, и в его вежливом приветственном кивке сквозит надменная полуусмешка. Он замолкает и досадливо морщит кончик носа, понимая, что глубокое эхо в голосе выдает его истинную сущность с головой. Бинх пристально смотрит на своего гостя, весь подобравшись, как зверь перед прыжком. Он не суеверен, в отличие от местного населения, и в том могла бы крыться его погибель, если бы Гуро был настроен иначе сегодня ночью. — Я повторяю свой вопрос. Что вам нужно? Яков Петрович наклоняет голову к плечу, с интересом вслушиваясь в стальные нотки. Тщетные попытки людей давить на него он находит очаровательно забавными, и потому не в силах сдержать в ответ улыбку. Два ряда длинных острых зубов своим видом пригвождают Бинха к месту. На лице Александра Христофоровича хладнокровное мужество закаленного в боях офицера борется с интуитивным ужасом, какой каждый человек подсознательно питает к нечистой силе. Следователь упивается этим сочетанием, едва не облизываясь. — Вы мне чрезвычайно понравились, Александр Христофорович, — с обезоруживающей честностью признается Гуро. Он порывисто делает шаг ближе к своему собеседнику, который вскакивает на ноги и вжимается спиной в стену. Страха в лице Бинха нет, но нахмуренные брови и напряженные плечи говорят о том, каких усилий стоит полицмейстеру с ним бороться. Гуро обаятельно улыбается вновь, упираясь одной рукой поверх человеческого плеча. — И я решил навестить вас, чтобы сообщить вам об этом лично. — Вздор, — отрывисто бросает Александр Христофорович. Он бледен, как может быть бледен лишь тот, кому в лицо дышит смерть перед своим последним поцелуем. Смерть, одетая в пальто цвета крови и, по правде говоря, не имеющая ничего против вышеупомянутого поцелуя. Бинх цедит слова сквозь зубы, забывая об ужасе и начиная злиться на оскорбительные намеки. Он цепляется за эту злость, распаляя ее, сжигая в ней сомнения. — Будьте любезны, отойдите. Я спрашивал о цели вашего визита абсолютно серьезно. — И я дал вам ответ, — Гуро аккуратно подцепляет двумя пальцами подбородок Бинха и поднимает чужое лицо, разглядывая его черты с любопытством исследователя и восторгом художника. Люди уродливы и красивы одновременно, их внешность примитивна в своей простоте и в ней же великолепна. Яков Петрович не раз задавался вопросом: как они различают друг друга, столь смешные в своем плоском восприятии мира, видящие одну только оболочку? Следователь задумчиво проводит пальцами по лицу оцепеневшего полицмейстера, чувствуя покалывание бакенбард. Два глаза, один нос, один рот — как и у большинства людей, как у него самого в человеческом обличии. Красив ли Александр Христофорович по меркам таких же, как и он? Тех, кто не видит этот вальс алых искр в кудрявых волосах, почти белых сейчас в лунном свете? Тех, кто не чувствует манящего привкуса чужой души в каждом его вздохе? Бинх удивленно охает, когда Гуро вжимается своими губами в его, и упирается ладонями в грудь следователя, да так и застывает, медля перед тем, как оттолкнуть. Якову Петровичу очень хочется польстить себе мыслью, что причиной неуверенности Александра Христофоровича является головокружительная страсть, но, увы, слишком хорошо знает, какое воздействие оказывает на людей из-за своей природы. Впрочем, это отнюдь не мешает ему наслаждаться поцелуем. Полицмейстер изображает предмет интерьера, безвольно опустив руки и, кажется, даже не дыша, пока Яков Петрович не вгрызается в его нижнюю губу. Обмякшее тело Бинха отчаянным рывком высвобождается из обвивающих его рук, отскакивая в сторону. Гуро не протестует, лишь азартно улыбаясь — игра продолжается. Он без лишней спешки выпрямляется, великодушно давая своей жертве фору, поскольку знает: такие люди не сбегают с поля боя, не уничтожив противника. Бравый вояка навсегда им останется. Яков Петрович со смешком разворачивается. Чужое бешенство захлестывает его ревом алой волны, бросая горячие брызги в лицо, оставаясь на коже крупными обжигающими каплями. Терпкий запах этой чистой, неприкрытой ярости пьянит настолько, что Якову Петровичу приходится с рваным вздохом облокотиться на стену. За шумом в своей голове он едва различает шипение Бинха и щелчок взведенного курка. — Не двигаться, — злой голос Александра Христофоровича холоден, как лед, и этот тон несколько отрезвляет. Гуро смаргивает пелену блаженства с глаз и усмехается, замечая Бинха на другом конце комнаты. Одной рукой полицмейстер сжимает край стола, в другой же уверенно держит револьвер — на взгляд Якова Петровича, слишком уж уверенно для человека, которого только что вжимали в стену, полностью заворожив и лишив воли. — А вы выстрелите? — с вкрадчивым придыханием интересуется Гуро, нежно глядя в дуло револьвера. Эйфория больше не путает его мысли, но приятным теплом расползается по всему телу. Яков Петрович с удовольствием потягивается, не сводя веселых глаз с силуэта Бинха, очерченного мелкими всполохами раздражения. — Выстрелю, — резко обещает Александр Христофорович. Он становится спокойней с каждым сказанным словом, вслух бережно выстраивая свой привычный мир из осколков, из которых скалится столичный гость. — Не насмерть, разумеется, не беспокойтесь. Вы, полагаю, в шинке с местными мужиками побывали, и совершенно напрасно. На человека, не привыкшего к здешнему пойлу, оно может оказать весьма странное влияние. Яков Петрович, вам необходимо успокоиться и лечь спать, — Бинх кивком указывает на свою кровать, однако, не убирая револьвер. — С утра я попрошу прощения за то, что наставил на вас оружие, но пока вы представляете опасность, я… Гуро прерывает эту до нелепости правильную речь своим громким смехом. Александр Христофорович замолкает, давится объяснениями и вопросительно выгибает бровь. Ему не смешно, ему даже слегка обидно, и Яков Петрович снисходительно усмехается полицмейстеру. — Мой дорогой, — мягко произносит он, заглядывая в серо-зеленые глаза. — Я, разумеется, представляю опасность. Но револьвер вам, к моему большому сожалению, не поможет. Он делает шаг — вперед и вверх, поднимаясь в воздух и распуская пальто на извивающиеся ленты огня. Бинх не вскрикивает лишь потому, что накрепко сцепил зубы, и распахнутыми глазами смотрит на острозубую ухмылку на белоснежном лице. — Я выстрелю, — очень тихо и глухо зачем-то предупреждает он того, кто занял место следователя. Тот скользит по губам змеиным раздвоенным языком и призывно разводит в сторону руки, обтянутые рукавами живого пламени. — Не промахнитес-с-сь. Александр Христофорович промахивается раз за разом, даже целясь в голову. Яков Петрович глотает пули огнем своего пальто и сплевывает рукавами на пол; он перешагивает через них — увитый своей идеальной невредимостью с ног до головы, украшенной длинными изогнутыми рогами — и неумолимо приближается к столу. Гуро почти не сходит с места, но безумный танец множества теней за его спиной искажает расстояние, и сама комната сужается, предательски толкая границами своей реальности Александра Христофоровича в спину. На лбу Бинха выступает испарина, когда пули кончаются, и он обессиленно опускает револьвер. Страшит ли людей смерть? Александра Христофоровича в этот момент — несомненно, страшит. Гуро задумчиво щурится на рассвет в окне, глубоко вдыхает себя в свои же легкие, с усилием сворачиваясь в человеческое тело, и расправляет ноющие плечи. Так летучие мыши складывают крылья, собираясь погрузиться в дневной сон. Темные глаза, лишенные отблесков огня, смотрят Бинху в самую душу. — Мне пора, Александр Христофорович, — безукоризненно вежливо сообщает Яков Петрович с оттенком легкого разочарования. — До следующей нашей встречи, надеюсь заглянуть к вам ближе к ночи. Бинх не в силах выдавить из себя ни слова, но Гуро и не ждет ответа. Он бодрым шагом покидает комнату и лишь на улице позволяет себе негромко рассмеяться, ощущая приятную легкость во всем теле. Яков Петрович поднимает довольный, будто бы сытый, взгляд на окно знакомой комнаты, почти огорчаясь, когда не видит провожающего его взглядом полицмейстера. — А я полагал, что произвел на вас неизгладимое впечатление, Александр Христофорович, — шутливо сетует Гуро, качая головой и ленивым взмахом руки прогоняя шальную мысль взлететь сейчас в самое окно, как проделывал в юности, будучи влюбленным в одну из человеческих девиц. При свете дня подобные шутки могут иметь малоприятные последствия, и Яков Петрович знает о том, а потому подавляет опасное искушение и решительно направляется в сторону постоялого двора. В течение дня он нарочно высматривает Александра Христофоровича на улицах Диканьки, но тщетно. Гуро, поразмыслив над случившимся, делает закономерный вывод, что Бинх отдыхает после бессонной ночи, и щедро предоставляет полицмейстеру такую возможность, не беспокоя его до самого вечера, даже игнорируя соблазн прогулочным шагом пройти мимо окон участка, заглянув внутрь. Лишь когда закат окрашивает крыши домов в дорогой сердцу Якова Петровича цвет, следователь начинает испытывать нечто похожее на волнение. Он кружит возле хаты Бинха, бесцельно слоняясь по деревне и сужая круги до тех пор, пока горизонт не убивает солнце, впитывая в себя его последние кровавые лучи, а люди не расходятся по домам. Но даже тогда Гуро несколько часов истязает себя — и, полицмейстера, как он надеется, тоже — ожиданием. Яков Петрович беззвучно скребется в дверь, вороном парит над крышей, тенью льнет к стенам и неотрывно смотрит на окна, теряющие во мраке огоньки свеч, до тех пор, пока свет не остается гореть лишь в комнате Александра Христофоровича. На сей раз Бинх встречает его полностью одетым, и это позволяет Гуро предположить, что тот ожидал гостя, притом с большим нетерпением. При виде револьвера Яков Петрович хмыкает и прислоняется к дверному косяку. — Милейший, вас ничему не научил предыдущий опыт? Пули не причиняют мне вреда, как вы могли заметить. Александр Христофорович внимательно оглядывает Гуро, но ничего необычного в его облике сегодня не видит: Яков Петрович пока что остается в человеческом обличии, которое кажется еще более настоящим при свете свечи на столе. Разве что хвост, надежно скрытый тканью длинного пальто, взволнованно извивается кольцами. Уверенность Бинха дает сбой, когда обыкновенный безоружный человек подходит к нему почти вплотную. — Я хочу поговорить с вами, а не стрелять, — Александр Христофорович отступает и прислоняется бедром к столу, не прекращая целиться в Гуро. — А вы бы выстрелили, успокоились и убрали свою бесполезную игрушку, — благодушно советует Яков Петрович и встряхивает головой, выпуская на волю острые концы рогов. Бинх судорожно глотает воздух открытым ртом и глядит завороженно, даже не думая отшатнуться. Обхват когтистых пальцев ложится на дуло револьвера, и Александр Христофорович вздрагивает, очнувшись от наваждения. Он хмурится и тянет оружие к себе назад, чувствуя себя донельзя глупо. — Что вы… — хрипит он, не в силах отвести взгляд от лица Гуро, чьи линии плывут перед глазами, наполненные горячим туманом и холодным огнем. — Стреляйте, мой хороший, стреляйте же, — шелестяще подначивает Яков Петрович, и глаза его лихорадочно сверкают насыщенной темнотой, затягивающей в свою вязкость зрачков. Александр Христофорович зажмуривается, трясет головой и хочет только одного: проснуться. — Яков Петрович… — Я прошу вас, — сбивчиво шепчет Гуро, смыкая ладонь на револьвере сильнее и упирая дуло в левую сторону своей груди. Ему хочется восторженно смеяться от неги, охватывающей все его тело; сознание плывет от наслаждения по алой спирали чужой паники и завязывается в грубые морские узлы, слегка царапающие поверхность нежной кожи. — Давайте же, застрелите меня… — Я не могу! — рявкает Бинх, взрывая пространство Якова Петровича яркостью своего недовольства. Гуро, ахнув, запрокидывает голову, будто кто-то с силой потянул его за волосы назад. Александр Христофорович отчего-то вздрагивает при виде этого движения, задерживает взгляд на линии чужого кадыка, сам шумно сглатывает. И нажимает на курок. Яков Петрович вздрагивает и делает шаг назад, выпустив револьвер. Рога на его голове бесследно испаряются, утратив свою необходимость, как и когти. В первый миг тянущая сладкая боль в сердце почти ослепляет его и отдается приятной дрожью во всем теле, выбивая из него сдержанный стон сквозь зубы. — Господи, как же я… — Бинх отбрасывает револьвер на стол и кидается к Гуро, подхватывая его под руку. — Пойдемте, пойдемте, вот так… Яков Петрович не мешает бережно усадить себя на кровать и из-под полуопущенных ресниц наблюдает, как Александр Христофорович торопливо расстегивает алое пальто с аккуратным следом выстрела на груди. Отложив его в сторону, Бинх до смешного непонимающе смотрит на нетронутую белизну рубашки со сквозным отверстием от пули. Он даже проводит по ней рукой, а после настойчиво трет пальцами ткань и кожу под ней, вновь вызывая у Якова Петровича дрожь. Спохватившись, Александр Христофорович извиняется и отдергивает руку. Гуро хочет успокоить его, сказав, что ему вовсе не больно, но предпочитает загадочно улыбаться, пока полицмейстер, путаясь в пуговицах, ожесточенно распахивает чужую рубашку, чтобы наткнуться взглядом на чистую ровную кожу без малейших признаков не только огнестрельной раны, но и какой-либо царапины. Лицо Бинха принимает крайне озадаченное выражение, когда он переводит взгляд с этого участка груди Якова Петровича на его одежду с явными признаками выстрела. — Может, вы еще и брюки проверите? — ехидно интересуется Гуро, почти слыша, как с хрустом надламывается реальная картина мира в чужом сознании. Однако Александр Христофорович смотрит на него сейчас чересчур ошарашенно и соображает чересчур плохо, чтобы оценить шутку. Якова Петровича выгибает в спине, когда ладони опустившегося на колени Бинха ложатся на ремень его брюк и действительно начинают деловито его расстегивать, запястьем ненамеренно потираясь о паховую область. Гуро поспешно перехватывает чужие руки и крепко сжимает их подрагивающими пальцами. — Достаточно, Александр Христофорович, — нервно выдыхает он, облизнув пересохшие окончательно губы. Полицмейстер останавливается и с наивным вопросом в глазах смотрит на следователя снизу вверх, все еще стоя на коленях меж чужих разведенных ног. Осознание ситуации отбрасывает на скулы Бинха два пятна красного, что спелые яблоки, румянца, и Александр Христофорович подается назад, дернув руками в попытке их высвободить. Безуспешно — хватка лишь становится крепче. От хриплого дыхания Якова Петровича часто вздымается не прикрытая более рубашкой грудь следователя с быстро колотящимся сердцем, по-человечески живым и горячим сейчас — Гуро чувствует это как никогда. Он уверенно оглаживает запястья Александра Христофоровича, скользя прохладными пальцами по горячей коже и ощущая, как сбивается с ритма чужое сердце; его собственное бьется неровно, и каждый его удар посылает в низ живота отголоски невыносимо слабого наслаждения, терпеть которое сил больше у него нет. Бинх не успевает даже толком осознать происходящее, когда его резко вздергивают за руки вверх и подминают под себя, вдавливая в кровать. Полицмейстер с силой бьет Гуро кулаком в грудь, и Якова Петровича насквозь пробивает болезненным удовольствием, от которого следователь частично теряет контроль над собственным телом. Одна его рука легким взмахом ловит огонек свечи, погасив единственный источник света в комнате, а затем упирается в кровать и глубоко выпускает в древесину длинные полумесяцы звериных когтей, тогда как вторая мягкой человеческой ладонью вжимается Бинху в губы. Александр Христофорович может лишь глухо замычать, когда колено Якова Петровича проталкивается между его бедер. Возмущение полицмейстера ветвится алыми узорами по стенам и дурманит разум, льется по венам, скапливаясь тяжестью в паху. Гуро убирает ладонь от чужого рта, когда чувствует, что упрямые попытки Бинха вывернуться из-под чужого тяжелого тела сменились на слабые движения бедер навстречу грубой ласке. Александр Христофорович смотрит серьезно и задумчиво, а после решительно хватает Якова Петровича за ворот расстегнутой рубашки и наклоняет к себе для поцелуя. Следователь шипит от мстительных укусов, которыми Бинх щедро осыпает его губы, но подставляется под них сам, запуская ладонь под ткань чужих брюк. Александр Христофорович тут же разрывает поцелуй и улыбается с каким-то удивленным облегчением. Уголки его губ подрагивают, словно он стесняется своей неуместной улыбки, но не может ее сдержать. — Значит, вы не шутите надо мной? — спрашивает он жарким полушепотом, остатки мыслей из головы Гуро выбивающим. Яков Петрович полыхает глазами и отрицательно качает головой; всплеск чужих эмоций заполняет сознание красной дымкой, и слова остаются между их губ в скомканном поцелуе, так и не озвученные. Но Бинху сейчас и не надо слов. Он раскрывается книгой, переплетом ложась в ладонь своего читателя с тихим доверчивым стоном. Яков Петрович откровенно любуется изогнувшимся на кровати крепким телом, со всей осторожностью избавляя его от одежды; до безумия хочется дать себе волю, подцепить когтями ненужную ткань, с легкостью вспороть швы, разорвать ее на мелкие клочки, обнажить желанную кожу. Но Гуро сдерживает свои порывы: расстегивает каждую пуговицу, по одной высвобождает руки из рукавов, мягкими человеческими руками оглаживает чужие плечи, отчего Бинх блаженно выдыхает. Якову Петровичу хочется надавить ребром ладони, сжать когтистыми пальцами, провести с нажимом вдоль позвоночника — но нельзя, человеческое тело хрупко, даже мужское, на первый взгляд обманчиво сильное. По своим меркам, Гуро нежен до скрежета острых зубов. По меркам Бинха, его вытряхивают из одежды в мгновение ока и впиваются ногтями в кожу едва ли не до крови, заставляя морщиться и стоически терпеть. Но когда умелые пальцы начинают удивительно легко порхать по телу Александра Христофоровича, тот подается навстречу чувственным прикосновениям, от трепетного и доводящего до грани мучительного удовольствия забывая собственное имя. — Да не тяните вы, бога ради, — бормочет Бинх, почти не разжимая губ и сотрясаясь от едва уловимых ласк. Ему чудится, будто пальцы Гуро везде: мимолетно нажимают подушечками на горло, по вторую фалангу вталкиваются в искусанные губы, оглаживают бедро и скользят между ног, от чего Александр Христофорович широко разводит колени с судорожным всхлипом, которого обязательно станет стыдиться; но то будет после, а пока ему слишком хорошо, чтобы думать. Яков Петрович пытает человеческое тело нарастающим возбуждением, поедая голодным взглядом каждый его изгиб. Дорожки лунного света на коже сплетаются с алыми змеями чужих ощущений, обвивая собой бедра и крепко сложенный торс. Гуро знает, как заставить человека исступленно просить о большем, знает, как лишить его рассудка — но этой ночью он сам на пределе. Сталь в сердце нарушает привычный ритм биения, отдаваясь чувствительной вибрацией бесконечно длящегося выстрела, замороженного в мгновении. Яков Петрович расплетает ткань мешающих брюк на себе, не прикасаясь к ней, и превращает ее в плотную неосязаемую темноту, которой окутывается подобно плащу. Легкая вуаль мрака с шелестом ласкает кожу, оплетает тело Бинха, прижимая его плотнее к Гуро и наполняет комнату душным томлением. Длинный тонкий хвост Якова Петровича то и дело щекочуще задевает бока пушистой кистью на конце, проворно ускользая от человеческих пальцев. Александр Христофорович изнывает от жажды прикосновений и, с трудом шевеля губами, требует взять его немедленно — или же ему хочется верить в то, что это именно приказной тон, а не умоляющие полувздохи-полустоны. Однако все это теряет значение, когда Гуро слушается, пусть и с шипящим смехом; Бинху становятся безразличны насмешки, едва пальцы на коже сменяются губами, а чужое тело наполняет своей близостью до самых краев, проникая глубоко внутрь. Полицмейстер дышит через раз, разметавшись по кровати, и может лишь неровными движениями подмахивать бедрами навстречу, видя перед собой во тьме пламя чужих, нечеловеческих, зрачков. Длинные когти то и дело с треском скребут изголовье кровати, Гуро откидывает голову назад, чувствуя тяжесть рогов и издает раскатистый рык, от которого Бинх сдавленно стонет и стискивает в пальцах чужие плечи. Непроглядная тьма опутывает все тело Якова Петровича, позволяя лунному свету четко выбелить один только профиль да длинные тонкие пальцы, на которых все так же поблескивает алый камень перстня. Александр Христофорович, увы, не видит себя со стороны — но будучи человеком, он все равно не сумел бы рассмотреть целые пригоршни алых звезд, что рассыпаны им по кровати и одетому в саму тьму Гуро. Яков Петрович видит каждую искру и любуется телом перед собой, чувствуя себя без памяти влюбленным в это произведение искусства. Он черпает ладонями алые лучи и щедро сыплет их мерцание на светлые кудри, на розовеющие скулы, на живот и на бедра, сжимая их в своих пальцах с короткими человеческими ногтями. Хвост от обилия ощущений хлещет по бокам и бедрам Бинха, будто живой кнут — не жалящий змеей, но чувствительно обжигающий кожу до сдавленных человеческих хрипов. Пуля в сердце отдает яркой болью — и алый затмевает для Гуро все иные цвета. Яков Петрович наклоняется ниже, ближе к алому лицу, и впивается поцелуем в чужой алый рот, судорожно сжимает в кулаке алые волосы, скользит ладонью по алой коже и вбивается глубже в насквозь алого, насквозь особенного, насквозь его Александра Христофоровича. — Саша, — стонет он на ухо Бинху, отчаянно-нежно, и неловко прижимается сухими губами к бьющейся на шее жилке, выгибаясь на пике наслаждения одновременно с полицмейстером. Тот до крови закусывает нижнюю губу, подавляя рвущийся наружу крик, и обессиленно падает на кровать. Его глаза широко распахнуты и совершенно лишены каких-либо эмоций; так обыкновенно смотрит беззвездная ночь своей черной пустотой. Гуро приходится самому расцеплять чужие пальцы на своих плечах и осторожно растирать затекшие запястья Бинха. Тот смотрит в сторону и молчит, вызывая у Якова Петровича справедливое опасение касательно утраты Александром Христофоровичем дара речи. Гуро нарочно одевается по-человечески долго, расправляет на себе складки совершенно целого пальто и выжидающе косится на полицмейстера в надежде услышать хоть что-то. Однако тот избегает чужого взгляда и не двигается с места, оставшись лежать в той самой позе, в которой его самолично устроил на кровати Гуро. — Александр Христофорович, — окликает его Яков Петрович необыкновенно мягким тоном, взявшись за дверную ручку. — Если вы желаете что-либо сказать мне, то я весь внимание. Бинх не издает ни звука и, кажется, даже не моргает. Гуро слышит его дыхание и отмечает ленивое движение алых лент, что стелются по половицам, но Александр Христофорович даже не поворачивает головы в ответ на обращение. Следователь недовольно поджимает губы и, не прощаясь, выскальзывает за дверь. Улица встречает его нежно-розовым рассветом, на который Яков Петрович глядит рассеянно и хмуро. Добившись желаемого, он отчего-то ощущает себя опустошенным и словно бы выжженным дотла. Гуро едва успевает, спохватившись, сбросить языки огня с ресниц. Поминутно напоминая себе идти пешком, не пользуясь умением летать, он направляется на постоялый двор, где сталкивается нос к носу с Николаем Гоголем. Мальчишка занимает его своими путанными рассказами о видениях на несколько часов. Ум Гуро отдыхает, легко переключаясь на новые задачи и решая увлекательные головоломки насчет происходящего в Диканьке — но лишь до тех пор, пока к постоялому двору не приближается Александр Христофорович. Кивком он приветствует столичных гостей и растягивает уголки губ в любезной улыбке. Яков Петрович испытующе смотрит в непроницаемо вежливое лицо, скользит взглядом по примятой треуголкой шевелюре, отмечает шейный платок, скрывающий отметины острых клыков — и улыбается в ответ, чувствуя грызущее изнутри недовольство. Александр Христофорович не отвечает на долгие внимательные взгляды, попросту их игнорируя. Александр Христофорович ехидничает над словами Гоголя об утонувшей мельничихе и даже отводит их на мельницу. Александр Христофорович по-рабочему подтянут, собран и не испытывает ни тени смущения, будто случившееся ночью полностью изгладилось из его памяти, оставив после себя безмятежную пустоту. Гуро со злой радостью ловит подходящий момент, чтобы сцепиться с Бинхом, повысить голос, плеснуть ядом в растерянно моргающие серо-зеленые глаза и пухлые, сжатые в тонкую линию от гнева, губы. Яков Петрович забывает о предмете спора, круто развернувшись к полицмейстеру спиной и завершив разговор своим стремительным уходом. Следователь кипит яростью, изламывает до хруста белые пальцы и морщится от пульсации в сердце. Пуля по-прежнему дает о себе знать, и это доказательство реальности произошедшего помогает сохранять самообладание. Гуро удается дышать мерно и глубоко, обращаться к Николаю с беззлобной иронией и даже не смотреть в сторону злосчастной хаты полицмейстера. Но к ночи Яков Петрович, к собственному удивлению, вновь обнаруживает себя под дверью знакомой комнаты, как если бы был притянут к ней неведомым ему самому мощным колдовством. Он некоторое время медлит, вслушиваясь в мерный стук капель по крыше, и брезгливо поводит плечами, тихо фыркая. Гуро не любит дождь; мысль о грязных дорогах и мокрой липкой стене ливня снаружи помогает ему решиться. Он заглядывает внутрь, поддавшись любопытству — и увиденное на время лишает его возможности шевелиться от изумления. Александр Христофорович тщательно протирает два пыльных бокала, прежде чем поставить их на стол, на котором Гуро сегодня не видит ни бумаг с чернильницей, ни уже привычного револьвера. Цепкий взгляд Якова Петровича ощупывает почти нетронутую бутылку алкоголя, гордо возвышающуюся в центре стола среди скромных тарелок с различными угощениями и нескольких свеч. Вопреки обыкновению, следователь едва отмечает пищу своим вниманием, разглядывая Александра Христофоровича и подходя ближе. Тот оставляет бокалы в покое и поднимает голову от стола, услышав шаги гостя даже сквозь ровный шум дождя за окном. — Вечер добрый, Яков Петрович, — буднично произносит Бинх, не выказывая ни тени беспокойства, словно не стрелял в Гуро днем ранее. — Премерзкая погода нынче, рад, что вы благополучно добрались. Я предполагал, что вы зайдете, хоть и учитывал, что вы предпочтете остаться в тепле и сухости. Но на всякий случай подготовился. Не то чтобы я знаток романтики, вам как жителю Петербурга, искушенному столичными удовольствиями, должно быть, она покажется чересчур простой, но что уж могу предложить, не обессудьте, — полицмейстер усмехается (слегка виновато) и делает приглашающий жест рукой в сторону стола. — Ужин более чем скромный, правда, еще и… — Александр Христофорович, — Гуро взмахом руки прерывает ровное журчание чужой речи, схожее с потоками дождевой воды, и, не в силах более вынести этот прямой и честный взгляд, как-то потерянно опускается на стул. — Я правильно понимаю? Вы устроили для нас с вами… романтический ужин? — последние слова Яков Петрович произносит после некоторой паузы, которая ему необходима, чтобы подобрать наиболее уместные в данной ситуации выражения. — Да-с, — полицмейстер поспешно кивает и переминается с ноги на ногу, выдавая свою неловкость и тем самым приглаживая истрепанные нервы Гуро. — Я подумал, что раз уж между нами все этак закрутилось, то вы наведываетесь ко мне с целью… — Александр Христофорович сбивается, затихает и краснеет, густо и быстро, как мальчишка, пойманный за списыванием на экзамене в гимназии. Яков Петрович хищно улыбается и чувствует, что ему становится весело. Он великодушно глотает, не озвучивая, замечание о том, что сам не имеет понятия о цели своих визитов. Серьезные отношения не входили в его планы никогда за весь его долгий бессмертный век, однако не в его привычках мешать чужим заблуждениям. — Мне чрезвычайно приятно, что вы решили порадовать меня, — ласково мурлычет Гуро, окидывая Бинха долгим оценивающим взглядом с ног до головы, задержавшись глазами на тщательно причесанных кудрях. — Уверяю, вам это удалось. Погода, как вы изволили выразиться, премерзкая, выходить на улицу у меня нет ровно никакого желания, так почему бы не насладиться вашим обществом. Но что же вы стоите, право, будто бы не у себя дома? Садитесь, дорогой мой, будем приступать к ужину. Они едят в полной тишине, лишь постукивая вилками о края тарелок. Яков Петрович про себя задается вопросом, сколько лет пылился этот набор посуды на полках, прежде чем Александр Христофорович счел повод достаточно значимым для того, чтобы пустить его в дело. Тем не менее, следователь не позволяет себе смутить Бинха, который и без того выглядит так, будто пытается слиться со стеной. Гуро хочется сообщить полицмейстеру, что пылающие алым края одежды и завитки волос отнюдь не способствуют его незаметности, но предпочитает вместо этого увлечься дегустацией предложенных блюд. Александру Христофоровичу кусок не лезет в горло, и он зачарованно смотрит на то, как одна за другой переполненные тарелки освобождаются от малейших крошек. Яков Петрович вытирает уголки губ предложенной салфеткой и благодарно улыбается Бинху, который понимает только сейчас, что сидел все это время с приоткрытым ртом. Ему кажется, что темные глаза Гуро все еще голодно поблескивают, и полицмейстер смущенно кашляет. — Прошу меня простить, потчевать вас больше нечем. Если позволите, завтра я… — Душа моя, — голос Якова Петровича слаще меда, при его звуках Александр Христофорович давится своими же объяснениями. — мои аппетиты несоизмеримы с человеческими. Я мог бы опустошить все запасы деревни, но не испытываю в том нужды. Посему благодарю вас сердечно за предложенное угощение, его количество не имеет значения. Бинх вновь молча открывает и закрывает рот. Гуро укладывает подбородок на свои сцепленные руки и с интересом любуется тем, как полицмейстер пытается сформулировать вопрос. Люди подобного склада ума, сталкивающиеся с необъяснимым, ведут себя чрезвычайно занимательно. — Сколько пищи вам необходимо, чтобы полностью насытиться? — интересуется Бинх, опуская взгляд на кристально чистые тарелки. — Конкретно сейчас, — ухмыляется Яков Петрович, лукаво щурясь. — чтобы полностью насытиться, мне необходим один Александр Христофорович. Забавляясь, он наблюдает за выражающим недоумение хлопанием чужих ресниц, прежде чем ловко перехватить запястье полицмейстера на полпути к револьверу на поясе. Бинх не вырывается, уловив в жесте скорее предостережение, чем прямую угрозу, и возвращает руку на стол. — Вы шутили? — осторожно уточняет Александр Христофорович. Глаза напротив вспыхивают веселым огнем. — Я пытался заигрывать. Но, видно, я в этом столь же плох, сколь вы — в устраивании романтических ужинов. — Вы намного хуже, — с облегчением ворчит Бинх, однако, не торопясь отцеплять чужую руку от своей. Напротив, он разглядывает ее долго, изучающе и (как он сам, похоже, полагает) незаметно. Гуро с усмешкой понимает, что Александр Христофорович ищет в мягких кончиках пальцев признаки нечеловеческих когтей, что оставили глубокие борозды на изголовье его кровати. Не обнаружив ничего, кроме опрятных ногтей, Бинх озадаченно хмурится и поднимает взгляд на своего гостя. — От такого, как вы, подобные заявления звучат… опасно. — Боюсь, вы правы, — вздыхает Гуро, сокрушенно качая головой. — Мне стоит быть осторожнее с шутками, особенно в ваш адрес, — он дает Александру Христофоровичу строго отмеренный им срок насладиться своим притворным раскаянием, чтобы тут же заулыбаться вновь, вернув голосу прежнюю вкрадчивость. — Позвольте уточнить, что вы имеете в виду, говоря о «таком, как я»? Застигнутый врасплох, Бинх моргает в замешательстве и, явно не умея подобрать слов в подобной ситуации, рукой рисует над своей головой нечто отдаленно похожее на рога. Гуро, разливающий вино по бокалам, заливисто хохочет и едва не расплескивает алкоголь по столу из бутыли. Александр Христофорович вспыхивает и поджимает губы. — Но я же сам видел!.. — Но они у меня другой формы! — со смехом возражает Яков Петрович и замолкает, наткнувшись на столь знакомое выражение лица напротив. Он видел эту борьбу человеческого упрямства с любопытством много раз, но неизменно ликовал в момент победы последнего. — Вы можете… — Бинх облизывает губы и кивает куда-то поверх головы Гуро, лишь после закончив свою просьбу. — Вы можете показать? Следователь расплывается в довольной улыбке и кивает, поощряя чужой интерес. Два рога не прорастают из его головы — скорее, материализуются над ней, становясь видимыми, будто были на ней всегда. Александр Христофорович ошеломленно вскакивает со стула и несмело тянет руку, что маленький ребенок, впервые увидавший на ярмарке какую-либо диковину. Гуро тихо смеется и склоняет голову, не давая Бинху времени отскочить и рассыпаться в извинениях; или, что еще хуже — найти приемлемое для человеческой логики объяснение происходящему. Отчего-то Якову Петровичу не хочется услышать именно от Александра Христофоровича обидное, сказанное жестко и разочарованно слово «трюк!». Бинху позволяется рассмотреть вблизи черный блеск, провести ладонями по гладкой полированной поверхности и даже слегка потянуть, дабы удостовериться в реальности данной части Гуро. Александр Христофорович падает на стул с видом крайнего изумления и почти залпом пьет вино. — Но как же так? — глупо и отчасти беспомощно вопрошает он в пространство — других слов у него в голове, похоже, нет. Яков Петрович снисходительно треплет полицмейстера по щеке, придвинувшись на своем стуле ближе для этого проявления своей симпатии. Он вертит в пальцах бокал и делает большой глоток вина — достаточно старого, по человеческим меркам, но по меркам Гуро — еще вчера свисающего с ветвей ягодами винограда вдали от этих краев. — Вы не расстраивайтесь, любезный, нас не так уж много. Ваши представления о мире не потребуют серьезных изменений. Конечно, придется вписать туда, для начала, хотя бы меня, а это дело не то чтобы простое, но вы, я уверен, с ним справитесь. Бинх смотрит на Якова Петровича и пытается понять, издевается тот или искренне сочувствует. По Гуро этого понять невозможно, так что Александр Христофорович склоняется ко второму, более приятному для себя, варианту. Он выпил вина и не настроен ссориться с нечистой силой. И еще от обиды немного отвлекают все еще впечатляющие его своим наличием рога. — Кто еще знает? — севшим голосом интересуется Бинх. Гуро ласково гладит его кудри и мысленно хвалит попытку Александра Христофоровича поддержать разговор даже в сложившейся нестандартным образом ситуации. — Много кто, — охотно поясняет Яков Петрович. Он улавливает чужое напряжение, вызванное этими словами, и спешит разубедить полицмейстера в неверных выводах. — Но знают исключительно коллеги по работе, и то лишь потому, что в моем деле иначе нельзя. Вы только, прошу, не спрашивайте о подробностях, информация строго секретна. Скажу лишь, что из тех, кому не положено, не знает никто… кроме вас. — А семья? — вопрос срывается с губ Бинха быстрее, чем тот успевает прикусить язык. Полицмейстер запоздало мотает головой, словно это может стереть из памяти Гуро неудобные слова. — Простите, если затронул что-то личное. — Все в порядке, — Яков Петрович несколько грустно улыбается и проводит ладонью по шее Александра Христофоровича, следуя пальцами за невидимым танцем алых огоньков. Он ставит пустой бокал на стол, понимая, что вина ему больше не хочется. — У меня двое братьев, но видимся мы редко. Они, понимаете ли, живут работой, как и я. К несчастью, то наша семейная черта, — Гуро тихо вздыхает, прикрывая глаза с медленно кружащимися в них двумя рогатыми силуэтами. По крайней мере, Бинху они чудятся достаточно явно. — Понимаю, — произносит Александр Христофорович, осторожно укладывая ладонь на чужое плечо. В серо-зеленых глазах затаилась печаль, и Гуро хочется спросить: о ком думает Бинх сейчас? Кого он потерял, прежде чем оказаться и безнадежно увязнуть в этой глуши в полном одиночестве? На миг Якову Петровичу становится стыдно за свое бессмертие, позволяющее ему отпускать людей так же легко, как они сами отпускают перелетных птиц в другие, бесконечно далекие, края. Гуро не видит братьев годами, но знает, где и когда может найти их при необходимости. Человеческий век же до обидного краток, а привязанности людей друг к другу болезненно сильны. К кому был — или же остался — привязан Александр Христофорович, сам облик которого отражает беззвучный вой одиночества? От неожиданно мягкого поцелуя Бинх изумленно выдыхает и даже не думает отстраниться. От него пахнет вином, но голова полицмейстера достаточно ясная для того, чтобы осознавать происходящее. Гуро ощущает уверенные объятия чужих рук вокруг своей шеи и даже теряется от того, с какой искренней горячностью Александр Христофорович отзывается на легкие касания губ. Словно стремится и впрямь забыть что-то — или кого-то. Яков Петрович задувает свечи и склоняется к чужому лицу вновь. Они самозабвенно целуются до самого рассвета, иногда прерываясь на глупый, но отчего-то забавный и вызывающий тихий смех обмен репликами. У них обоих, как ни странно, нет мыслей о чем-то большем. Яков Петрович снимает с себя пальто только затем, чтобы оно не мешало крепче прижимать к себе Бинха; тот впивается в его губы, вздрагивающими пальцами беспорядочно скользя по плечам и комкая ткань рубашки. Гуро приходится время от времени напоминать себе, что людям необходимо дышать — отрываться от манящих губ даже на минуту невероятно трудно. Пуля в сердце кажется ему сейчас сгустком горячей нежности к одному конкретному человеку, и от этого ощущения теплая улыбка сама собой появляется на лице. — Мне пора, — выдыхает Яков Петрович, неохотно отстраняясь и краем сознания отмечая, что шум ливня стих окончательно. Александр Христофорович, румяный и оживленно блестящий глазами, тянется следом, будто не слыша, вновь подставляет яркие и припухшие от множества поцелуев и укусов губы. Гуро, со смешком запечатлев на них последний, краткий и звонкий поцелуй, ускользает от чужих объятий. — Уже утро, Саш. Нам пора приниматься за работу. Знакомое слово возвращает Бинха в чувство: полицмейстер встряхивает кудрями и принимает привычный чужому глазу сосредоточенный вид. Александр Христофорович поднимается на ноги и едва не падает — Яков Петрович успевает поймать его за локоть. — Нам пора… — начинает полицмейстер, но Гуро прислоняет палец к его губам и твердой рукой усаживает Бинха на кровать. — Вносим поправки в планы. Мне — пора работать. Вам — пора немного поспать. И не вздумайте спорить, мой хороший, — голос следователя окутывает обезоруживающим уютом теплого одеяла, и веки Александра Христофоровича начинают слипаться сами собой. Гуро самодовольно усмехается и коротко целует полицмейстера в висок, ловко помогая Бинху освободиться от одежды; при этом он не отказывает себе в удовольствии полюбоваться телом, украшенном узорами алых меток. Александр Христофорович устраивается в кровати и морщится от яркого солнечного света, бьющего в глаза. — Ничего, уверен, вам это уснуть не помешает, — Яков Петрович, посмеиваясь, накидывает на плечи пальто и уже направляется к двери, когда слышит позади сонный, но серьезный голос. — Вы еще придете? Гуро оборачивается. Александр Христофорович, приподнявшись на локте, напряженно смотрит на удаляющуюся фигуру следователя. Ласково замирает сердце, сжимая собой пулю, и Яков Петрович светло улыбается. — Непременно. Нам ведь еще необходимо расследовать вместе дело о местных убийствах. Засыпайте спокойно. Обещаю, вы снова меня увидите. Следователь остается верен своему обещанию и в самом деле приходит каждую ночь. Порой он, как положено человеку, с самым что ни на есть невинным видом стучится в дверь комнаты, позволяя Бинху впустить его самому без особых приключений. Когда же Гуро наскучивают людские приличия, он влетает через окно, будто огромная ночная птица, или же появляется прямо посреди комнаты, как в первую их ночную встречу. В такие моменты Александр Христофорович подскакивает на месте от неожиданности и возмущенно скрещивает руки на груди, напоминая себе грозного полководца, а Якову Петровичу — капризно-кокетливую барышню. Следователь о том героически молчит, но полный умиления взгляд, неизменно вводящий Бинха в ступор, сдержать он не в состоянии. Они видятся и днем, но это время отведено ими одной только работе. Строгость и официальность подчиняет себе их разговоры и мысли в это время суток. Ни единым прикосновением, ни единым словом они не выдают свою связь даже самим себе; они бегут от нее без оглядки, запутывая следы, что становятся видны только при свете луны и звезд. Их ночи наполнены доверительными разговорами, приятными шутками, нежными поцелуями и страстными стонами, но никогда — признаниями. Наименование их связи ни разу не звучит вслух, они обходят эту тему, предпочитая не загадывать наперед и наслаждаться моментом. Яков Петрович все чаще задумывается о чем-то, подолгу разглядывая Александра Христофоровича, но в ответ на прямые вопросы отшучивается. Вечерами Бинх меряет шагами комнату, терзаясь страхом не увидеть в этот раз знакомого лица, пока не почувствует крепкие объятия и не уткнется с облегчением в грудь Гуро. — Какой вы настоящий? Яков Петрович лениво открывает один глаз и даже прекращает перебирать пряди волос Бинха, устроившего голову на груди следователя. — Что вы имеете в виду? Александр Христофорович зябко поводит плечами и укрывает их обоих одеялом. Осенними ночами и вправду холодно, но Гуро чувствует, что Бинх подобным образом оттягивает момент своего ответа. Яков Петрович не торопит и терпеливо ждет. Времени у бессмертных много. Больше, чем хотелось бы. — Ночью вы ласковы со мной, но днем холодны, — поясняет полицмейстер после длительной паузы. — Как и я, по правде говоря. И все же я остаюсь человеком из плоти и крови, в каком бы настроении ни пребывал, тогда как вы будто бы меняете свою сущность полностью в зависимости от того, в какое время я вас вижу. — Так и должно казаться, душа моя, — благодушно хмыкает Гуро, вновь принимаясь гладить Александра Христофоровича по волосам. — Поразмыслите сами, разве сумел бы я жить и работать среди людей, если б не умел искусно притворяться? Ночью я даю себе больше свободы, но днем меня не отличить от обыкновенного человека. Разве что Гоголь подозревает что-то — я вижу, как он цепенеет в моем присутствии… Но доказать свои выводы, основанные на одной лишь интуиции (превосходной, надо заметить!), ему будет трудно, если я не дам карт в руки. А я пойду на это в самом крайнем случае. Бинх закрывает глаза, будто бы собираясь спать, но слушает внимательно. Гуро видит трепет чужих ресниц и ощущает легкую дрожь в пальцах, выводящих бездумно что-то на его коже. — Иногда мне кажется, что наши ночные встречи — не более, чем сон, — задумчиво сообщает Александр Христофорович, продолжая свою мысль, высказанную им ранее. — Разве может кто-либо выжить, получив пулю в сердце? Я видел, что попал в цель, своими глазами. — Человек, разумеется, не смог бы. Но я, любезный мой, дело совершенно иное, и ваша пуля отнюдь не доставляет мне хлопот, — Яков Петрович укладывает ладонь Бинха на левую сторону своей груди, позволяя ощутить отчетливое биение сердца. Глаза Александра Христофоровича округляются, когда он впервые за несколько дней осознает некую простую мысль. — Она… все еще там?! — Гуро отвечает кивком, и Бинх неверяще прижимается к его груди ухом, озабоченно мрачнея. — О господи… Можете ли вы сами как-то извлечь ее? Или мне пригласить доктора? — Я мог бы избавиться от нее самостоятельно, — ладонь Якова Петровича уверенно накрывает чужую, успокаивая этим нехитрым жестом. — если бы захотел. — Разве вы не хотите? — Александр Христофорович смотрит на него взглядом самого что ни на есть нормального человека, которому только что непросто далось понимание того факта, что кто-то в принципе может жить с куском стали в груди. Гуро отрицательно качает головой, что окончательно сбивает Бинха с толку. — Почему? — Потому что она напоминает мне о нашей встрече, — Яков Петрович проводит ладонью по чужой щеке и, забывшись на один роковой миг, перестает следить за языком. — а мне очень хотелось бы, чтобы мне что-то напоминало о вас, когда… Он обрывает себя, но слишком поздно. Бинх отталкивается руками от его груди и резко садится на кровати, зло щурясь. Гуро кажется, что сейчас его незамедлительно приложат головой об изголовье кровати, но нет; губы Александра Христофоровича изгибаются в усмешке. От ее горечи Якову Петровичу становится тошно. Он морщится и тянется следом за Бинхом, но тот соскальзывает на самый край кровати. — Саш, послушай… — Разумеется, это следовало ожидать, да-с, я вас ни в чем не виню, Яков Петрович, — холодная вежливость голоса режет слух Гуро, что нож — масло. Бинх говорит так при свете дня, и говорить так сейчас, когда за окном глубокая ночь, он не должен. Не должен, но говорит. — Вы, помнится, упоминали, что смерть вам неведома, в отличие от нас, слабых человеческих существ. Слишком слабых для того, чтобы находиться с вами рядом, верно? Впрочем, можете не отвечать, — Александр Христофорович одевается быстро, и даже руки у него не дрожат, но бледность лица сравнима лишь с бледностью мертвеца. Гуро не по душе это сравнение, молнией пролетевшей в его голове. Он ловит взгляд полицмейстера, подернутый пленкой самообладания, и вздрагивает от засасывающей в себя пустоты на глубине серых глаз. Яков Петрович знает, что слушать его не станут, но зачем-то шепчет: — Моя работа зачастую предполагает, что я… Александр Христофорович ухмыляется — неестественно широко и криво. Все равно что бьет пощечиной наотмашь. — Работа, Яков Петрович. Понимаю. У меня, знаете ли, тоже работа, на которую мне, кстати говоря, просыпаться через четыре часа. Маловато, чтоб выспаться, но лучше, чем ничего, так что буду благодарен, если вы позволите мне отдохнуть, — Бинх стискивает зубы и практически шипит, подчеркивая последние слова. — в одиночестве. Гуро молча смотрит на него — такого красивого, бледного, с чинно заложенными за спину руками и почти не вздрагивающими губами, с высоко поднятым подбородком и невозможно отчаянными сухими глазами, такого его Александра Христофоровича. — Ваше желание для меня закон. Смотрит и начинает одеваться. — Спокойной ночи, Яков Петрович. Пальто он небрежно перекидывает через плечо, чтобы не тратить время на ненужные никому долгие застегивания пуговиц. — И вам, Александр Христофорович. Гуро обессиленно прислоняется затылком к двери с другой стороны и слышит, как Бинх с грохотом обрушивает стол. Оказавшись на улице, Яков Петрович закрывает глаза, морщась от саднящей в груди пули, и обещает себе никогда более не влюбляться. Он решительно идет прочь от ставшей непростительно родной хаты, надежно скрытый тьмой, впервые даже не подумав о полетах. Но проклятое сердце предательски подпрыгивает в груди и напоминает о себе, когда уже днем Гуро выходит из сарая, ругаясь сквозь зубы на ведьму и отряхиваясь от сена на плечах пиджака. Яков Петрович ищет взглядом Гоголя, которого парой минут назад душила Ганна, и видит окровавленное женское тело прямо под ногами Николая, а возле… Гуро нервно смеется и не может отделаться от подозрения, что Бинх нарочно не объявился ранее, не желая мешать нечистой силе выяснять отношения. В голове невольно мелькает мысль, что Александр Христофорович наверняка видел впечатляющий бросок Ганны и пробившее крышу тело следователя. Его вывод подтверждает и сам полицмейстер, демонстративно отвернувшийся от Якова Петровича и целеустремленно направившийся к Гоголю. Мальчишка ошарашенно хлопает глазами и хватает ртом воздух, когда его рывком ставят на ноги и начинают вполголоса что-то втолковывать. Гуро кривит губы, распознавая самую что ни на есть примитивную провокацию на ревность, и с неудовольствием понимает, что злая тоска в груди — в том самом месте, где застряла пуля — от этого осознания отнюдь не становится легче. Яков Петрович тяжело поднимается на ноги, прижимая к своему боку вывихнутую руку, и удаляется, не оборачиваясь. Втайне он надеется, что его окликнут — но напрасно. Когда Александр Христофорович видит его вновь, во время обыска сарая, лицо Бинха теряет маску оскорбленной надменности и искажается беспокойством, стоит взгляду полицмейстера отметить перевязь. Тем не менее, он медлит с вопросом — и Гоголь осведомляется о самочувствии Гуро первым. Яков Петрович рассеянно что-то отвечает ему и принимается за работу. Он поворачивается к Бинху спиной, и ему кажется, что он слышит звук рвущейся тонкой нити их связи. Гуро сжимает губы и напоминает себе о работе. Напоминает себе о том, что для самого же полицмейстера наилучшим исходом будет выбросить следователя из головы. Напоминает себе о том, что не имеет права сказать ласковое слово, что должен обрубить это дело на корню, исправить свою ошибку, пока момент не упущен. Вечером Александр Христофорович щедро разливает по кружкам какую-то местную дрянь, несколько глотков которой выбрасывают Бинха в омерзительно (по мнению Гуро) доброжелательное настроение. Он говорит без умолку и много улыбается, с трудом фокусируя взгляд на собеседнике и притом ни к кому конкретно не обращаясь. Ни Яков Петрович, ни Гоголь не пьют; оба погружены в свои мысли и воспринимают Бинха как фоновый шум — но ровно до тех пор, пока тот не поднимается со своего места с предложением поужинать у него в гостях. Яков Петрович резко бьет по столу перчатками и говорит несколько фраз, от чего Александр Христофорович, уже наклонившийся к его лицу за поцелуем и ничуть не стесняющийся чужого присутствия, сразу выпрямляется. Опустошив свою кружку, полицмейстер неосторожно натыкается на взгляд следователя и вздрагивает. Глаза Гуро похожи на две могилы, в которых он добровольно хоронит каждую их с Бинхом ночь. Александр Христофорович заглядывает в самую бездну ледяной тоски — и отшатывается, стремительно трезвея. В голове проясняется, и к горлу подступает непрошенный ком. Смазанно пожелав спокойной ночи столичным гостям, полицмейстер оставляет их одних, клянясь себе немедленно лечь спать, чтобы с утра бодро проводить следователя с писарем в Петебург, после забыв Якова Петровича Гуро, как страшный (и, хотя Бинх не хочет признаться в этом даже самому себе, самый чудесный в его жизни) сон. Он горько сожалеет о верности клятвам самому себе, когда посреди ночи просыпается от чужого душераздирающего крика с улицы. Ревущий столб пламени со стороны постоялого двора сжигает остатки сна Бинха подчистую. Александр Христофорович торопливо натягивает халат, не попав в рукава с первого раза. Впоследствии Александр Христофорович будет ругать себя за это ненужное действие, ставшее основной причиной его медлительности. На самом же деле от страшного понимания не укрыться под фальшивыми оправданиями: лишняя минута ничего не изменила бы, как бы ему ни хотелось в это верить. Мысль о собственной беспомощности будет жечь его после подобно пожару, к которому он бросается сейчас — и холодеет при виде истерически рыдающего на земле Гоголя. Он не хочет верить в случившееся, не хочет поддаваться удушливой волне паники, и потому медлит. Опять. Языки огня жадно лижут землю, будто собираясь всерьез спалить и ее. Александр Христофорович, оцепенев, смотрит, как односельчане снуют вокруг и упорно льют воду в пасть пламени. Крики Гоголя оглушают, не достигая сознания. Бинх усилием воли загоняет тревогу внутрь себя и обращается к ближайшему казаку, ничем не занятому и с открытым ртом глазеющему на огонь. — Внутри кто-то был? — грубее, чем собирался, спрашивает Александр Христофорович. Казак пожимает плечами, не отводя взгляд от пламени, и равнодушно роняет: — Писарь говорит — следователь столичный был… Из легких Бинха вышибает весь воздух. Он неверяще улыбается и смотрит в неумолимо пылающую смерть. — Он бы не сгорел, — уверенно заявляет Александр Христофорович, выискивая глазами среди балок алое пальто. Казак хмыкает без особого удивления, словно счел слова Бинха неудачной шуткой, и смотрит почти что снисходительно. — АлексанХристофорыч, тут ведьма местная, Ганна, запасы свои хранила. Порошки всякие, травы, зелья эти ее… Они ж любого со свету сживут, будь он хоть десять раз умелец из столицы. Слыхал, она его утром на крышу запустила, что куклу. Так? — Так, — с вызовом отвечает Бинх. И чувствует, как обрывается у него что-то внутри от смешка надтреснутого казачьего. — А коли так, с чего бы ему тут же и не погореть? Александр Христофорович яростно сжимает в кулаки трясущиеся ладони. — Займись делом и не болтай глупостей, — цедит он, до рези в глазах вглядываясь в пламя уже без прежнего спокойствия. Разумеется, казак неправ; Бинх ведь сам видел, как легко и непринужденно Гуро танцует в огне, целующем ему мыски сапог. Но непрошенный голос в голове со знакомыми до боли интонациями ласково напоминает: то было его пламя, ручное, им самим созданное. Сейчас же перед полицмейстером пламя чужеродное, колдовское. Такое даже бессмертного проглотит и не поморщится. Александр Христофорович представляет распахнутые в самом последнем для них удивлении любимые им глаза перед тем, как их выжигает пламя — представляет и едва не бросается в огонь сам. Его ловит за рукав халата Гоголь, которого самого трясет так, что Бинху приходится сжать чужую руку в своей. — Вы только не кидайтесь туда, — выдавливает из себя Николай. Александр Христофорович хочет огрызнуться в ответ, но вместо этого устало вздыхает. — Вы тоже. Они стоят, крепко держась за руки — точь-в-точь потерявшие единственного родителя сироты — и молча смотрят, как вода постепенно уничтожает проклятый огонь. Бинху чудится, что пламя исчезает само по себе, будто бы выполнив свою задачу. Гоголь рядом иногда начинает утирать рукавом рубахи слезы, которых очевидно стесняется. Но полицмейстер не в том состоянии, чтобы подначивать Николая из-за его эмоциональности. По правде сказать, Александр Христофорович сейчас в том состоянии, чтобы рыдать самому, но этой науке он разучился давно, еще на войне. Слез нет, только сухие глаза нестерпимо жжет, будто кто-то шутки ради насыпал в них песку. На рассвете, когда от сарая остается лишь гора обугленных досок, Бинх отправляет тихого и послушного, будто раздавленного горем Гоголя на постоялый двор, трижды пообещав послать за ним, если обнаружит что-то связанное с Яковом Петровичем. Вместе с казаками наскоро переодевшийся — в халате становилось холодно — Александр Христофорович бродит среди мусора около трех часов, пока не остается в одиночестве. Бинх упрямо разгребает завалы в десятый раз, выискивая хотя бы знакомый набалдашник трости, но поиски не дают результатов. Полицмейстер опускается на землю, не заботясь о внешнем виде своего сюртука, и опускает голову. Страшные картины перед глазами меркнут, сменяясь беспокойным сном. Бинх чувствует сквозь дрему, как его плеч касаются ладони, теплые и живые; они кажутся до того настоящими, что полицмейстеру хочется ухватиться за них, но он не смеет сбросить спасительное оцепенение. Не сейчас, когда иллюзия ласки спускается согревающими поцелуями по шее, щекочет дыханием ухо, нашептывая ласковые утешения. Он зажмуривается до алых вспышек перед глазами в надежде удержать сон, но тот ускользает, змеится прочь, запечатлев один лишь ядовитый поцелуй на крашеке губ. Александр Христофорович в отчаянии резко распахивает глаза, ощущая, как затихающее эхо в его собственной голове тает вешним снегом, бесследно испаряясь вместе с остатками сонливости. — Яков Петрович? Ответом ему служит тишина. Полицмейстер трет ладонями лицо и сосредоточенно сводит брови вместе, мысленно хватаясь за блеклое воспоминание о чудном сне, но оно утекает водой сквозь пальцы, оставляя привкус соленого, как от слез, ожидания, тяжело оседающего на языке. Александр Христофорович поднимается на ноги и ненадолго останавливается, опустив голову со спутанными, покрытыми копотью волосами; затем решительно ею встряхивает и быстрым шагом направляется к своей хате. Если бы полицмейстеру вдруг пришло в голову обернуться — он бы увидел, как возле постоялого двора, облокотившись на трость, стоит фигура в алом пальто. Он провожает Бинха долгим взглядом, полным светлой печали, и накрывает ладонью левую сторону груди. Пуля в сердце отзывается болезненной, но радостной надеждой.