нелепость

— Подожди, Кашин… Я понимаю, что ситуация сложная и выбора у нас, очевидно нет… но ты был словно снег на голову… давай помедленнее, — тихо сказала Лиза, — я боюсь. — Прости. Мне самому очень сложно удержаться, я ждал этого двадцать два года… и мог бы не дождаться, — он шумно выдохнул. Чашка дымящегося капучино медленно пустела, а таблетка успокаивала головную боль. Молодой человек двумя руками обхватил кружку и вновь, но несмело, заговорил: — Я знаю, что на нас теперь лежит большая ответственность… Я вижу и чувствую твоё недоверие к моей персоне, да и не только к ней, а ко всему происходящему… Но цветы будут убивать нас, пока мы не примем очевидного факта. Лиза молчит, словно обдумывая в голове тысячи вариантов последствий, взвешивая все за и против, её свободолюбивость была отчаянно против; вот только… неожиданно появившееся чувство к этому почти незнакомому, но, казалось, таким родному парню, просило, нет, молило! дать шанс. Шанс, который Лиза даёт своему соулмейту.

***

 — Алло? — она снова поднимает трубку среди ночи. Он снова ей звонит. Она не ищет оправдания в его поступках, потому что понимает, что больше звонить некому. Он снова пьян, пьян и весел, и готов тысячу раз признаться в любви. *** Время тянется долго. Иногда кажется, что с наступлением ноября наступает полярная ночь. На землю медленно падал снег, а город опускался во тьму. Холодный город, эти чужие дома, покрытые снегом — всё приносило знакомую боль, кажущейся привычной. Белый, холодный снег только один вид которого уже раздражал. Она не любила зиму от слова совсем. Потому что ужасно холодно, а мороз словно наступал на горло, добивая. Зимой настроение поганое, мерзейшее. Просыпаться утром в темноте было большим трудом, который не всегда был ей по силам. Иногда казалось, что зима убивала её, но она убивала себя сама. Она не могла больше жить так. Без него. Каждое утро в одинокой кровати и миллионами пропущенных звонков от него. Он пил, и снова без повода. Он курил дурь, и снова без причин. Эта зима стала слишком холодной. Холоднее, чем были все предыдущие зимы. И она чувствовала себя как нельзя одинокой, найдя соулмейта. Лиза проснулась. В руках лежал телефон, грустно повествующий о последних десяти процентах заряда. Девушка грустно усмехнулась — она была в таком же состоянии. Их отношения были похожи американские горки. Даня, хоть и был рад соулмейту несколько первых месяцев, но любовь к тусовкам и попойкам у него никуда не делась. То он отчаянно клялся в любви, то спивался до безумия. Лиза находилась в порочном адском кругу. Без парня ей не прожить, но вместе им не ужиться. Она была больше домашним человеком, а он — пьяница и тусовщик, причём большой любитель организовывать эти мероприятия, куда активно зазывал Неред. Но хоть девушка и была любительницей выпить, тусовки она любила с друзьями, а не с кучей незнакомых обдолбанных кусков мяса. Настолько ей было больно, потому что она все острее и острее понимала, что один из таких кусков — часть ее души.

***

— Алло, Лиз? — в трубку смеётся пьяный голос, — Ты знаешь, я живу в Питере сто-о-олько лет, но впервые потерялся, — он иронично хмыкнул, — Но я не перестаю думать о тебе… ты бы знала, как я люблю тебя… — Я знаю. — Сухо ответила она, глотая слёзы. Он опять пьяный. — Я чувствую. Почему ты опять напился? — Лиза всхлипнула. — Сегодня мой друг выпустил новый альбом, — гордо отозвался Кашин, — Мы отмечаем. Ты что, плачешь? — Нет. Неред бросила трубку. Это больно слышать. Тихими всхлипами отзывалось эхо ванной. Ей не хочется жить. Знаешь, я никогда и никого так не любила, как тебя. Каждый раз, когда ты мне звонил ночью пьяный, я рыдала, а потом закидывалась успокоительными. А иногда чем-то потяжелее. Как и сейчас. Я не могу тебя исправить, ты меня не слышишь. Вся моя боль безразлична тебе, когда я ощущаю тебя всего: целиком и полностью. Сегодня я увеличила дозу… Потому что мне это надоело.

***

С утра на внутреннем локтевом изгибе Данила появился черный увядший пион.