Болезнь

Дайки был таким человеком, который мог ходить в легкой ветровке при лежащем на тротуарах первом снеге и ничуточки не беспокоиться о промокшей обуви и носках. Он редко пил лекарства, почти никогда не жаловался на головную боль и всю свою жизнь посещал врачей только тогда, когда баскетбольная игра выдавалась слишком тяжелой и выматывала уставшие мышцы — кроме того случая в его семь лет, когда нужно было вырвать молочный зуб и без вмешательства врача никак нельзя было обойтись, но об этом он говорил чуть ли не с гордостью. Куроко ему завидовал, потому что лишний чих в его сторону означал как минимум простуду, и парень вообще по жизни был тем еще мерзляком, постоянно таская теплые свитера у Дайки, потому что они были свалены на кресле за ненадобностью и начинали покрываться пылью. Обычно у Тецуи во время болезни нос был немного опухший и красный, а голос съезжал куда-то вниз и становился сиплым — Аомине считал это неимоверно брутальным и вечно передразнивал, довольно смеясь и задабривая теплыми объятиями. Ночью Дайки грел, как печка, наваливался всем собой и утыкался подбородком в плечо, плюя на всякие предосторожности и глухой шепот «заболеешь же, отодвинься». В моменты, когда Тецуя валился от усталости, насморка и жуткого дерущего горло кашля, Аомине становился милым, обходительным и невероятно заботливым: мог убрать за собой вещи, принести необходимые задания из университета и даже приготовить что-нибудь простенькое, суп, например — правда, для этого понадобилось несколько частных уроков у Мурасакибары, полных ругани и десятков съеденых сосисок, но результат был по-настоящему ошеломительным. Малодушно самому себе Куроко иногда признавался, что мечтал бы болеть вечно, если их вечера будут такими же теплыми и замечательными; не то чтобы он мог жаловаться на отсутствие некой щепотки романтики с чужой стороны, но чувствовать себя изнеженым и оберегаемым было слишком приятно, чтобы так просто отказаться. И если Тецуя болел осенью, зимой и весной — пару раз даже летом, прямо накануне их совместной поездки, — в начале месяца и в конце, в дождливую слякоть и в жару под тридцать пять, то Дайки не болел никогда. Если честно, Куроко не мог вспомнить, чтобы тот простужался даже в средней школе, и иногда к нему закрадывались мысли, а человек ли вообще это существо. Естественно, Аомине умел абсолютно разными способами доказывать, что он тоже состоит из плоти и крови, и не уставал это делать из раза в раз, а утверждениями, что у него просто иммунитет сильнее, доводил до короткой, но выматывающей драки подушками. Поэтому несложно представить настоящее удивление Куроко, когда он вернулся после занятий домой, а в их общей постели лежал Аомине, закутаный в несколько одеял и пытающийся сдержать рвущийся наружу тяжелый кашель. Он выглядел не очень хорошо — не плохо, нет, но определенно уставшим и измученным. У него слезились глаза, горело лицо и по вискам мерно спускались капли пота; Дайки знобило, он дрожал и покрывался мурашками, и, если честно, на краткие мгновения Куроко абсолютно потерялся: он не знал, что ему нужно делать, что начинать первым и куда вообще бросаться. Идти заваривать чай? Или, может, измерить температуру? Дать лекарства или позвонить в больницу, на крайний случай, Мидориме? Сварить суп? Позвонить на работу и предупредить, что их не будет? Что? Что, черт возьми, делать с болеющим Аомине? — Тецу, — невнятно прохрипел Дайки и тяжело, надрывно закашлял — Куроко чувствовал, как в этот момент его сердце тоже заболело и немного дернулось, — Тецу, мне так плохо. Все болит, тело ломит, голова как будто ею забили несколько данков, и руки такие тяжелые. «О Господи», — беспомощно подумал Куроко, встряхивая головой и скидывая с себя оцепенение и отвратительный липкий страх. Мысли в голове вернулись на нужное им место и с щелчком встали в ячейки, изгоняя морок паники, а пальцы сжались в кулаки при попытке сосредоточиться. Тецуя не просто часто болел — его можно было назвать Мастером, и никто в мире не посмел бы отобрать у него этот титул. Он знал, какое лекарство сколько стоит, дозировки и противопоказания, знал всевозможные симптомы и признаки, мог отличить простуду от гриппа и воспаления легких по одному только кашлю. Но был абсолютно потерян сейчас. — Так, — пробормотал Тецуя себе под нос, стараясь если не игнорировать невнятные болезненные полустоны, то немного снизить их влияние и начать мыслить широко и здраво. — Так. Нужен градусник, чай, мед, где это все у нас стоит, черт возьми. Жаропонижающее, холодный компресс — на всякий случай, вдруг чего, — вода в кастрюле, курица… Сироп от кашля. Еще, что еще? Куроко не метался по квартире, но ходил явно быстрее обычного; руки двигались инстинктивно, размешивая, высыпая, придерживая стакан и меняя влажное полотенце на чужом лбу. Автоматическая готовка, дежурные поддакивания и такой иррациональный страх в груди, что от него просто деться некуда. Казалось бы, обычная простуда, кашель и совсем легкое недомогание, но он боялся так, как никогда в жизни. Стонущий и причитающий Аомине под боком ситуацию никак не исправлял. — Тецу, — хрипел он, цепко схватив за руку и смотря куда-то сквозь, будто находился в глубоком и бесконечном бреду — на градуснике задорно мерцало «37,5°», — Кажется, у меня что-то серьезное. Я не чувствую своих мышц, у меня все дрожит, и я будто вижу сквозь туман. Мне кажется, у меня малярия. «Естественно», — подумал Куроко и слабо фыркнул, пытаясь споить ему хотя бы маленькую кружку чая и поглядывая на лежащий рядом телефон, на котором была открыта вкладка поисковика с кричащим «знобит, повышается температура и БОЛЯТ МЫШЦЫ, что делать? Я умру?!». — Скажи спасибо, что не бубонная чума, — пробормотал он себе под нос и всучил ложку, полную сладковатого сиропа — жидкость была тягучей и почти капала на свежие чистые простыни. — А что, у тебя была чума? — Да, каждый месяц. Господи, какой дурачок. Если честно, Тецуя немного устал. Дайки не был образцовым болеющим, он беспрестанно чего-то просил, и у Куроко просто не осталось времени на свои собственные дела и задания, от чего он раздражался и мерно доходил до точки кипения. Он даже и не представлял, что это может быть так выматывающе, и честно старался не огрызаться, потому что помнил, как сам Аомине возился с ним каждый раз. От этого становилось немного стыдно. Когда он собрался уходить из комнаты и рылся в шкафу в поисках сменного постельного белья — спать вместе не хотелось потому, что Куроко был еще пока не готов заболеть, он только недавно поправился, а диван в гостиной вполне мог его приютить, — Аомине посмотрел на это с ужасом и затаенной обидой: — Ты бросаешь меня здесь? Когда мне так плохо? — Не беспокойся, я буду за стенкой. Зови, Аомине-кун, если вдруг что. И он на самом деле звал. Каждые полчаса Тецуе приходилось приходить к нему и исполнять мелкие просьбы, и не то чтобы это очень сильно выматывало, но бесило до жути. Ну серьезно, зачем ему вдруг понадобился банан в три ночи? А суп мисо? Или тетрадь с конспектами? — Аомине-кун, — тщетно пытаясь подавить зевок, буркнул Куроко, протягивая ему пластыри с Наруто, — Чем быстрее ты уснешь, тем выше шанс того, что завтра ты будешь чувствовать себя лучше. — Но малярия не лечится за одну ночь. — Я тебя сейчас стукну. Дальше Тецуя спал без задних ног. С утра у Аомине было 36,6°, а Куроко оглушительно чихал на всю квартиру.