Honestly Now

      Сегодня.       Ох, сегодня.       Дышу медленно перед тем, как я забуду себя и вообще ради чего я сюда пришёл.       Хорошо. Сегодня, когда я выбрал свой путь через заснеженные тротуары моего совершенно холодного, мрачного городка, я кое-что понял. В такие дни снег не имел никакой разницы, будь то игра в мяч, которая скатывается в дерьмо, или чей-то день рождения, да хоть если бы ад вырвался наружу – в буквальном смысле, так как такое уже происходило – нет, погода не принимала участия ни в каких мирских делах.       Но сегодня я бы приложил все усилия, чтобы никакой скользкий лёд не растоптался под моими непоколебимыми шагами, чтобы никакой ветер не заставил меня сгорбиться навсегда: сегодня я вопреки здравому смыслу подойду к Эрику Картману и выскажу всё, что думаю.       Фух, ладно, это было не так пугающе, как я думал ранее. Одно дело – думать об этом, другое – встать лицом к зеркалу и повторить слова, больно вырывающиеся из моей груди, и прохождение небольшого расстояния между нашими домами – дело божественной мудрости. О, Моисей, если я хоть раз заикнусь, я буду выглядеть дураком! Дураком в своих глазах, в глазах других, уж не говоря о нём! Это меня прикончит, в том числе, в первую очередь, любая надежда на прояснение этого дела, поставившего меня в такую ситуацию.       Началось это не так давно. Но, если уж я был полностью честен, жизнь, полная враждебности, могла бы нанести человеку самую большую пощёчину, которую он мог когда-либо получить. И этот человек – я: принципиальная, идеалистическая личность, которая может дарить необоснованную заботу этому идиоту с огромным эго (не говоря уже о заднице). Это было просто так. Он шёл по пути, который избрал для себя ещё в детстве. Навыки убеждения для него естественны, ни один недостаток не был слишком значителен, чтобы затмить остроумное замечание здесь, хитрый комплимент там и эту нахальную, невероятно привлекательную улыбку. Если бы девчонки вокруг нас были хоть чуточку умнее, Эрик бы их пожирал, образно говоря (и, я б сказал, буквально). Но я отвлёкся…       Конечно, гуляя рядом с ним каждый день, я думал, что вырасту очень чёрствым, эгоистичным человеком, но я стал лишь достаточно чёрствым, чтобы игнорировать его резкие комментарии о моём телосложении и моих повседневных трудностях. Мне показалось странным, что такой амбициозный человек, как он, ограничит свои планы на будущее местным колледжем, а затем и работой в нашей местности, а также то, что он готов потратить достаточно времени, сосредоточившись на мне, чтобы быть в состоянии указать на каждый мой недостаток. Но игнорировать его я не мог. Когда мои друзья, Стэн и Кенни, вырвались на свободу из его рук и перебрались к другим, менее интересным, менее опасным друзьям, я избрал путь жалости, подумав, что моя зрелость сможет исцелить его непрекращающееся обильное хвастовство и почти бесчеловечные стремления. Он совершил убийство уже в десять лет! Если меня и что-то защищало, так это то, что я никогда не упоминал ни слова об этом, да и вообще обо всём, что у меня было против него; это словно был план безопасного побега.       Не то, чтобы я планировал сбежать, пока ещё нет.       Я вспоминал «хорошие» времена и обнаружил, что их и не особо-то много было, как я изначально думал. Он каждый день приходил в школу, несмотря на споры со всеми учителями, и преданно кланялся в моём направлении, словно говоря «Доброе утро, Каел». В ответ я бросал всё, что попадалось под руку: ластики, мой пакет сока, наполовину законченное любовное письмо соседа по парте. В третий раз он задремал, и ещё один бросок вернул его обратно в бодрствующий мир, прежде чем учитель призвал его читать. Обед был вторым самым хаотичным часом в школе во всех классах, в которых я был. Если бы я устал от его антисемитских шуточек, большинство из них были бы доведены до гневных слёз при первом же шёпоте, без преувеличения. Кайл это, Кайл то, жидовская магия, еврейская крыса… как будто они никогда не устаревают.       Но когда звенел звонок, он всегда убегал (или, скажем так, «укатывался»), потому что день заканчивался, а моё дополнительное обучение начиналось, и я почти уверен, что если бы не я, он бы отказался даже от своей «цели поступления в местный колледж». Он никогда не получит свой миллион долларов или же не осуществит что-нибудь из своих детских мечтаний (из которых я составил перечень на случай, если это приведёт к чему-нибудь разрушительному). И в библиотеке, где я свободно мог заниматься историей или математикой, он считал своей необходимостью уделять мне всё своё внимание.       Ладно, НЕТ, я не провожу каждую минуту, думая о нём, защищая его или придавая своим мыслям о нём очарование; они такие, какие они есть! НЕТ, я не настолько прямолинеен, безнадёжен, сошедший с ума по нему, потому что это не так! Нет, этого не может быть, это же по-идиотски; мне стоит прямо сейчас вернуться домой, прежде чем я сделаю ставку на свою гордость.       (И нет, я бы и слезинки не пролил на осознание этого.)       И снег не принимает никакого участия в создании мрачной сцены для моей академической и социальной кончины. Я замер на мгновение, чувствуя, как силы покинули мои ноги, не понимая, почему желание двигаться не возвращается обратно. Мне было интересно, почему я вообще считал, что такой грубый, незаслуживающий моих доброты и ожиданий, как он, станет тем, кто сможет облегчить все эти дикие голоса в моей голове, говорящие, что всё будет куда лучше. Дурацкие гормоны… Я решил, что мои подростковые годы скоро закончатся, и эта проходящая фаза испарится, как и моё желание видеть его здоровым и счастливым, потому что он был дерьмовым человеком и заслуживал не что иное, как место в Аду.       Едва я закончил протирать свои замёрзшие ресницы заледенелым рукавом, как передняя дверь жёлтого дома открылась, и из неё вышел, шагая, объект моего созерцания. Эрик, казалось, собирался заниматься своими делами; он был одет в милый свитер спокойного синего цвета, что так подходил его глазам, в обеих руках он нёс коробку с вещами, которые я не мог распознать, поскольку, ну, они были в коробке. Он глубоко вдохнул, затем выдохнул, выглядя как всегда готовым к исполнению какого-нибудь чёртово замысла.       Я взбесился и медленно пошёл домой, но я не рассчитал его дальнозоркость, помогающую сразу же меня заметить.       — Каел! Ты как раз тот, кто мне нужен, – произнёс он.       Всё, что бы он ни делал, было громким и противным. Почему для меня это не может быть менее противным?!       — Ты занят, Каел? Мне тут эти вещички надо подкинуть на барахолку, и ещё один способный трудяга мне бы не помешал, – продолжил он.       Я усмехнулся. По крайней мере, это помогло скрыть красный румянец на моих щеках (он появился из-за холода, уверяю вас).       — А, конечно. От чего ты избавляешься? От трупа? – ответил я ему в лицо.       Он вытолкнул ногой за входную дверь ещё одну коробку, и я поднял её без каких-либо трудностей. На самом деле она лёгкая, так что это не труп, не пахнет гниющей плотью, да и не звучит так, будто внутри что-то хрупкое. Естественно, мне надо быть осторожным, перед тем как довериться ему. Даже если доверие к нему было всем, что я хотел когда-либо иметь.       — Ты… ты плачешь, Каел? – сказал он внезапно, отметив моё нежелание смотреть ему в глаза.       — Нет, – запинаясь, пытался я разъясниться, но не смог вернуть контроль над своим языком, поэтому я сдался. Мы были одного поля ягоды. Он ничему бы не позволил произойти. Я же был таким же упрямым; с комфортом для себя поднял коробку и приготовился следовать за ним без обсуждений моего состояния, связанного с безнадёжными надеждами.       — Каел, – он поставил коробку и встал ко мне лицом. Мой взгляд устремился вниз мимо громоздкой коробки у моей груди.       — Каел, – повторил он. Клянусь, ещё он ещё раз скажет моё имя…       — КАЕЛ, СКАЖИ, БЛЯТЬ, В ЧЁМ ДЕЛО, – прокричал он на одном дыхании, ударяя в плечо.       Я отлетел на метр назад: сам я, коробка и моя разрушенная гордость. Было больно. Наверное? Я ничего не почувствовал. Я поднялся на ноги и оттолкнул его, как только он приблизился; он попытался отплатить той же монетой, но я остановил его короткой серией неумолимых ударов, словесных и нет:       — Эрик Картман, у тебя никакой чувствительности! – завизжал я. – Ты никогда не оставишь меня в покое! Хотелось бы, но этого не произойдёт. Я бы даже за друга тебя не принял, потому что ты постоянно подъёбываешь меня! Да ты даже не можешь правильно произнести моё имя! Трачу на тебя время впустую! Интересно, какого хрена я вообще связался с таким жирным, грубым расистом как ты!       — Что ж, значит, мы связаны? – он даже не удосужился встать и нанести ответный удар. Он лежал на ледяном тротуаре, вытирая кровь с распухшего левого глаза и разбитой губы. И почему-то я вообще захотел… поцеловать его…       Я тяжело задышал, решая, что делать. Я упустил свой шанс. Никогда не продумывал свои действия до конца, когда я загораюсь. Чёртов Эрик! Постоянно застаёт меня врасплох! Я проиграл эту битву, и в этом его вина!       Я дрожал от гнева (и холода, без слёз). Я не мог продолжать избивать уступившего бойца, поэтому ударил по его ужасно светлой коробке, которая отлетела к белому забору, разделяющему наши соседние дома, вывалив своё содержимое на землю.       — Не обращай внимания, это просто мусор из школы, – услышал я Эрика, всё ещё лежащего на спине. Но было поздно – я уже увидел.       Стопки бумаг внутри, движение которых я почувствовал, были документами, фотографиями, CD дисками, тетрадями и другими похожими принадлежностями. Я бы мог выругаться в ответ, чтобы спасти свою репутацию, но я почувствовал, как моё лицо улыбается от половины этих отброшенных воспоминаний, моих собственных ленивых каракулей, отмечающих даты, уравнения и мнемонику*. Я бы разорвался между едва скрываемым волнением и праведным отвращением к этому аккуратному списку всего, к чему я когда-либо прикасался и оставлял в его присутствии, но моё лицо очень замёрзло, и плечо болело слишком сильно. Дорогая зима, пожалуйста, заморозь этот момент навсегда. Парадокс Шрёдингера – был ли это он? Картман ненавидит меня? Он волнуется (волнуется?) обо мне? Я боялся худшего, но был слишком измучен, чтобы волноваться. Я тупо уставился на доказательства и смирился с мыслью, что да, я – просто мусор, удерживающий его, держащий его в этом городе, в то время как его мечты витали в другом месте, в этом большом и жестоком мире, который был просто предназначен для него. Что бы я ни хотел или думал, что хочу, они казались такими грубыми, чужими, тошнотворными. Я проклинал его близость, мою доверчивость, мою потребность проявить себя мучеником перед ним, перед всеми, чтобы спасти его безнадёжное будущее…       Моя нога затекла по всей длине, и я был вынужден вновь позорно тащиться домой, чтобы излечить своё эмоциональное потрясение. Но самый тёплый голос говорил самые тёплые слова, что когда-либо щекотали мне ухо, и собственные жёлтые перчатки Эрика удерживали меня на месте.       — Я могу объяснить, – сказал он настолько нежно, насколько мог, но я покачал головой. – Что ж, ладна, я не буду объяснять, потому что ты больше подходишь для выдвижения речей, – он издал лёгкий смешок, который был слегка омрачён его ранами. – Но я просто скажу, что если ты сейчас не испытываешь ко мне полного отвращения, давай выпьем кофе или ещё чего-нибудь и, может быть, поговорим, не о школе, о чём угодно. Мне всё равно, просто поговори со мной, Каел, ты единственный, кто когда-либо этого хотел, и я…       Мой румянец определённо возник из-за холода, и, честно говоря, я надеялся, что он не сможет сказать. Это было неловко, и я понятия не имел, как действовать дальше. Я просто надеялся, что он имел в виду то, на что я надеялся, потому что, несмотря на всё это, я тоже хотел поговорить, чёрт, провести с ним время, не разговаривая. Честно, потому что снег никогда не заставлял меня плакать так сильно, как когда он сказал эти три слова, которые заставили меня поверить, что он не такой холодный и бесчеловечный, как эта морозная погода.