анафема.

Я продолжу делать то, что я делаю, я буду до конца своих дней терзаться вопросом: какого это, быть нормальным? Мой сон состоит из коротких падений с огромной башни, что возвышается над серым и пыльным городом, в котором люди то и делают, что вкалывают на благо этому богом забытому месту. Я лечу и вижу, как мои родители тащат на плечах каменные блоки, тягают мешки и насвистывают песню из старого мюзикла. Перед моими глазами проплывают моменты моей жизни, и я шмякаюсь об асфальт с характерным звуком, заходясь в судороге, и уже наяву, еле добегаю до ванной, чтобы умыться и иногда прочистить желудок после жутких кошмаров. Это нельзя назвать отклонением, врач даже подтвердил, что мозговая активность в норме, и у меня совершенно нет проблем с психикой. Но откуда он знает, с чем мне приходилось сталкиваться, откуда он знает, что мои руки по локоть в черной как смоль крови. Я никогда и никому бы не поведал бы о том, какой я блядский безбожник. Естественно я задумывался о суициде, сутулясь забирался на табуретку и пытался расслабившись, повиснуть в петле. Но каждый раз меня что-то останавливало, словно мутные образы моей семьи всплывали передо мной, когда мозг уже подавал тревожные импульсы, и я касался ногами подоконника, ругая себя за трусость. Джош Дан был единственным светлым нечто, о котором я не знал ничего, но одновременно выучил наизусть. Мой сумрак рассеивался только ради того, чтобы поглотить теплые лучи этой неизвестности. Я не задумывался: правильно ли это? Я не спрашивал Джоша, что думает он. Он просто оказывался рядом тогда, когда у моего темного сознания повышалась активность. Дан знал, что нужно сделать ради моей безопасности, что нужно предпринять, чтобы я перестал ходить словно загнанный зверь. Джош Дан был лучшей вещью, что случалась со мной. И я убил его.

***

Мама никогда не смотрела на меня с гордостью, как делают это другие родители, а отец никогда не хотел, чтобы я чинил с ним автомобиль и пах бензином как настоящий мужчина. Но я любил их так же сильно, как ненавидел. В минуты, когда я ловил этот жалобный взгляд матери за ужином, когда во время молитвы все сидели с закрытыми глазами, а мы просто с ненавистью смотрели друг на друга — в эти моменты я и мог решиться на самое страшное свое преступление. Но что-то тянуло меня назад, как бы отговаривая, что-то в моем сознании не давало мне сорваться и коснуться ножа для резки мяса, который всегда лежал с пережаренной курицей в центре стола. Я мог бы, но ничего не делал, и лишь ждал момента, когда внутри что-то щелкнет, и я смогу принять это как знак, что пора выпускать дьявола наружу. Возможно, то воскресенье было для меня решающим, и все пошло бы по-другому, не будь у меня под рукой зажигалки и канистры с бензином. Но что сделано, то сделано, и нигде в документах не числился никакой Тайлер Джозеф и его выжившие братья и сестра, которые, по счастливому стечению обстоятельств, отправились на футбольный матч, в один голос заявляя, что Тайлер сопровождал их все это время. Я никого не убивал, мои руки чисты и мои родители сами виноваты, что не любили меня. Месть была единственным выходом, и я пришел к нему очень быстро, снисходительно и неаккуратно устроив поджог, не оставив улик. А если бы вам выпала такая возможность, будь у вас в руках пушка, а напротив человек, которого вы ненавидеть всеми фибрами души, да неужели бы вы не согласились пристрелить его при условии, что вы не понесете наказание? Если ваш ответ нет, то вы лжете себе. И к вашему сведению, я не псих, а просто чувствительный малый.

***

Джош Дан, моя мечта и мой недостижимый идеал. Только завидев этого парня я сразу же ощутил резкий щелчок внутри, словно что-то теплое и светлое борется внутри меня. Я ненавидел это в себе, брешь в моей идеальной незаконной системе. Ебаный Джош Дан перевернул всю мою жизнь и заставил меня стать таким, каким я стал совершая последнее преступление. Он заставил меня влюбиться до потери рассудка, до полного самоуничтожения, и Джош был виноват во всем что случилось с самого начала, как показал мне свой тигриный оскал, поправляя розовые волосы и смущенно отводя взгляд. Я был готов кричать и царапать стены, когда его мертвое тело упаковывали в черный мешок и увозили от меня, не давая забраться внутрь, увидеть его еще раз. В последний раз. Я заметил его еще тогда, в огромной комнате, где все пациенты хосписа обычно смотрели фильм. Вместо удобного диванчика Джош тогда выбрал кресло-грушу, и его волосы так выделялись на фоне пыльно-зеленых стен. Дорогие Господа присяжные, не думайте, что именно в тот момент, когда мы посмотрели друг на друга, между нами пролетела искра, и я понял, что влюбился, нет. К сожалению, в жизни это так не работает, учитывая тот факт, что судя по всему, мы оба безнадежно больны. Именно в тот момент я сжал зубы до скрежета, смотря на эту улыбку и понимая, что он настолько приторный, что мне хочется кинуть его в чертов осиный улей, хочется изрезать его лицо и кричать ему на ухо о том, как меня раздражает тот факт, что он все же чертовски обаятелен. Да, дамы и господа, я не умею любить, я полный калека касаемо проявления чувств. Мне всегда казалось, что причиняя боль я помогаю человеку чувствовать, а если он чувствует, разве это не любовь? И Джош Дан, кажется, был согласен со мной. Я тогда молча подсел к нему и протянул пакетик с жаренными каштанами, которые пахли весьма специфично, зато на вкус были волшебны. Он даже не посмотрел на меня, не оглянулся, удивленно кивая, не развел руками и не отодвинулся. Джош Дан просто взял пару каштанов, играя ими в руках и запуская в рот по одному. Мы молча смотрели мультик про каких-то животных и ни разу не заговорили и не посмотрели друг на друга. Единственное, что в тот вечер сказал мне Джош было: "Принеси мне еще каштанов". Это все казалось обыденным, мы ведь все здесь объедененны общей проблемой — все испытывают к нам жалость. Врачи так добры с нами, что сводит челюсть от их наигранности. Все медсестры любят говорить "кушеточка, полдничек, тарелочка" и им кажется, что от этого они милы с нами, каждый пациент влюблен в них, и это облегчит последние дни каждого из нас. Но на самом деле, все их ненавидели, и я и Джош. Это была причина, по которой мы заговорили тогда в библиотеке хосписа после легкой панической атаки у Джефри, который в прошлом был наркоманом. Все медсестры делали вид, будто ничего не происходит, пока парню действительно не стало так плохо. Он свалился в чертов "припадочек", как сказала мерзкая блондинка, вкалывая пару кубиков успокоительного и уволакивая Джефри под руку. — Смешно смотреть на этот цирк, — я тогда вздрогнул, сидя на полу среди книг по истории и биологии. Джош сел рядом со мной и впервые взглянул на меня так радушно и приветливо. Я вновь почувствовал отвращение к самому себе и попытался заставить себя думать о том, что Дан мерзок, противен. Поверьте, Господа Присяжные, этого бы всего не случилось, если бы мне удалось. Но я улыбнулся криво и неестественно, промолчав. Это все еще было моей ошибкой. — Они думают, что умирать здесь легче. Будто фисташковый десерт на завтрак это то, о чем мечтает каждый здесь. Будто все, чего хотят люди в хосписе - это перед смертью увидеть пыльно-зеленые стены и мерзкий потолок в желтых пятнах. Все тут улыбаются, каждые десять секунд спрашивают о новой порции малинового пунша, а сами тешатся надеждами о том, что им предложат новую работу завтра. Дамы и господа, эта речь передана здесь без помарок, моих личных исправлений и описок. Я запомнил тогда речь Джоша слово в слово, она въелась мне в память и хотите верьте, хотите нет, я все еще могу повторить её наизусть. Но в тот день я растерялся. В такие моменты мне кажется, что проще наклеить на меня стикер с надписью "социофобия", чем объяснять, почему я не понимаю, как действовать в таких ситуация. Мой рот исказила очень неудачная тень улыбки и я протянул ему руку, молча смотря на пуговицы его полосатой рубашки и боясь зрительного контакта. — Я Тайлер Джозеф, — ох, как я был смущен этим сильным рукопожатием. Мне хотелось сгореть, сбежать и втянуть Джоша Дана в драку или просто покусать его скулы, которые так красиво проявляются при улыбке. Я еще тогда понял, что буду ненавидеть его, я буду причинять ему боль даже не осознавая этого, но ответная улыбка означала, что он знал все с самого начала так же, как и я. — Джош Дан, но можешь называть меня по имени или по фамилии, как тебе угодно. И кажется, у тебя социофобия, — я вздрогнул тогда и взглянул на наши руки, которые вздрагивали в рукопожатии, и я не мог ничего с этим сделать. Возможно, я выглядел как загнанный зверек со стороны, но на самом деле по моему телу разливалась приятная ненависть. Клянусь вам, Господа Присяжные, Джош Дан знал куда бить. Не зная меня, он знал мои болевые точки, тем более, мой потерянный взгляд говорит о многом. Тогда я встал и одернул рукава свитера, задирая нос и оставляя книги лежать на полу. Джош смотрел прямо на меня, прямо мне в глаза, он, Граждане Присяжные, заставлял меня чувствовать себя неловко все больше и больше. Я впервые смог поддержать зрительный контакт и мурашки прошлись по всей моей спине. Казалось, что Джош собирает информацию обо мне этим взглядом, будто он видит меня насквозь. А я не видел ничего, кроме его малиновых волос и хищной улыбки. Скажете, что я странный? Да любой бы на моем месте просто ушел из этой чертовой библиотеки, потому что незнакомец пялится на вас, как на дорогую вазу, а его лицо вдруг начинает украшать улыбка. Блять, блять, блять. Черт возьми, черт возьми, черт возьми. Мой врач сказал писать здесь чистую правду и поменьше ругаться, так что при чтении вы вряд ли услышите все то, что я здесь блять употребил. Возможно вы даже не услышите всей истории, и получится так, что виноват все же я. Но знаете, я точно знаю, что виноват Джош Дан и его дурацкая способность удивлять и ошарашивать. Как-то в дождливый день, когда ко всем приходили родственники, мы сидели в каморке для швабр и пили горячий и кислый кофе, говоря о том, как же хуево чертовски несправедливо с нами поступили родители. Джош страдал от затяжных депрессий и оказался здесь не потому, что неизлечимо болен, а потому, что родители посчитали его куском мусора. Они думали, что раз первый ребенок комом, то остальные смогут оправдать их надежды, ведь они не запирались в комнате потому, что хотели попросту побыть одни и справиться с депрессивным состоянием. Они всегда шли в колледж с такими счастливыми лицами, словно это, чего они ждали всю жизнь. А что же Джош Дан, дамы и господа? По словам его отца он "не удался", поэтому пускай будет подальше от них и не "заражает" их своей несостоятельностью и кислой миной. Они даже не звонят сюда и не спрашивают, жив ли Джош в принципе. Их единственное взаимодействие - банковский счет. Джош может позволить себе много вещей, но здесь он понимает, что это бесполезно. Словно все эти деньги заменяют родительскую любовь и понимание. Словно лекарства которые якобы борются с приступами депрессии - это то, что заменяет диалоги с родителями. Нет, Джош Дан не говорил все это с жалобным тоном вымаливая у меня поддержки или поощрения. Он звучал так, будто не хотел, чтобы его жалели. И я, если честно, не умел. Я кивал, кивал и кивал. Мне было интересно, потому что лицо Джоша красиво двигалось и я больше месяца ни с кем не разговаривал. Я впитывал каждое слово и, так как Джош Дан не в состоянии рассказать причину, по которой он на самом деле оказался в хосписе, теперь вы знаете. Надеюсь, что это было полезно для вас и вы понимаете, что он не был простым парнем для меня. Я видел в Джоше нечто большее, чем болезнь и его депрессию. Тогда, в темноте каморки я мог позволить себе смотреть на него так долго, как только мог. Никто не видел и не замечал этого, так что я дал себе волю и смог увидел пару шрамов на его плечах и коленях. Джош Дан не хотел встретиться со смертью лицом к лицу, он дразнил ее. Как бы, смотри, стерва, я могу ранить себя, но тебе не место в моем организме, потому что я делаю это ради забавы. Тогда я подумал, насколько же смел и сломлен этот человек. Да, дамы и господа, именно тогда я впервые ощутил в себе мерзкое чувство — симпатию к Джошу Дану. Да, мне это было чуждо и немного неприятно, потому что от его голоса я буквально дрожал, а от одного взгляда на него, позднее, я ощущал жар в груди, словно внутри меня тугой узел, а его веревки трутся друг о друга, доставляя мне дискомфорт. Я все больше хотел запереться в библиотеке и весь день читать книги о рыбах, но то и дело, Джош Дан сбивал меня с ног, оказывался рядом, и мне это нравилось. Мы оба были больны, Господа Присяжные. Так что произошедшее было делом времени. Это мог сделать и он, этот милый парень с тигриным оскалом, но я решился, я позволил себе минутную слабость, поэтому вы и слышите это, сидя на деревянных скамейкам и зажимая рот платками. Это история Тайлера Джозефа и его первой любви, в которой, между прочим, будет мало хорошего.